?

Log in

No account? Create an account

ГДЕ РАСТУТ МАСЛИНЫ?

105 летию со дня рождения моего отца,
Анатолия Григорьевича Ашкинази,

1907 -1978, посвящается

В порушенном недавно отгремевшей войной небольшом молдавском городе моего детства были две бани. Коммунальная  и ведомственная, принадлежащая  железнодорожному депо. Доступ в последнюю был ограничен расписанием помывки железнодорожников и членов их семей. Горожане, жившие неподалёку от водоразборной колонки, предпочитали помывку  в цинковых лоханях или эмалированых тазах, потому как по тем скудным временам посещение бани считалось дорогим удовольствием и скупо финансировалось из семейного бюджета по статье "культура и отдых". В нашей семье  еженедельную "лоханную" помывочную очередность устанавливала мама.  Изредка, она "баловала" нас с отцом походом в баню, и это было для меня скорее развлечением, а не рутинной гигиенической процедурой.

Баня располагалась на одной из центральных улиц и представляла собой серое одноэтажное строение с вереницей окон по фасаду, грубо забеленных изнутри белой краской. Порой  их  распахивали настежь для проветривания и тогда, если встать на камень под окном, можно было рассмотреть скудное содержимое небольшого помещения с ванной, именуемого  "номер", и предназначенного для идивидуальной помывки. Всего номеров насчитывалось полдюжины, и они располагались вдоль фронтальной стены здания. Двери номеров выходили в длинный сырой коридор, крашенный облупившейся синей краской, и с разводами черной плесени на давно небеленном потолке.

В противоположной стене коридора находились две двери в женское и мужское отделения. Перед входами в отделения вдоль стены располагались  деревянные лавки, на которых публика терпеливо дожидалась своей очереди, развлекаясь разглядыванием и обсуждением посетителей номеров. Надо отметить, что несмотря на относительно высокую стоимость и строгий хронометраж пребывания, номера пользовались большим успехом, и билеты на их посещение приобретались за две-три недели. Объяснялось это, в основном, известными намерениями посетителей этих неуютных душноватых помещений.

Популярностью пользовался  семейный поход в номера, включая всех чад и домочадцев. Можно было только удивляться, как хозяйке удавалось за час отмыть своего мужа, пару-тройку галдящих босоногих отпрысков, помыться самой, да еще вдобавок постирать грязное исподнее всех участников банного мероприятия. Так как стоимость пребывания в номерах определялась только временем, а  не количеством участников, то в народе такая тотальная семейная помывка считалась выгодной.  Покидали баню шумно. Вначале  вылетали орущие , что есть мочи, отпрыски. За ними следовала, покрикивая на баловников, хозяйка, распаренная и покрытая платком. В арьегарде плелся глава семейства, навьюченный семейным тазиком и грудой стиранного белья.

Немаловажным поводом для аренды номеров служил также известный принцип, - если останется время, заодно и  помоемся. В основном, этим пользовались молодожены, стесненные жилищными условиями, а также солдаты местного гарнизона  во время краткосрочных увольнительных.

Принужденные житейскими обстоятельствами охотники банной любви на выходе из номеров попадали под перекрестный огонь упреков язвительных и завистливых   бабёнок  и соленых, но доброжелательных шуток, изнывающих в очереди понятливых мужичков. Участницы  номерной помывки, семеня ножками и стыдливо прикрываясь платками, старались побыстрее проскочить весёлый коридор. Румяные от смущения партнеры с напускным равнодушием демонстрировали свою самостоятельность,  неспешно вышагивая  и  не глядя по сторонам.

Банщиком   в мужском отделении служил парень лет 35. Похоже, что война не обошла его стороной, и он слегка подволакивал правую ногу. Отец поведал мне, что был он также сильно контужен.  Банщик был атлетического сложения, белокур, кудряв и улыбчив. Смахивал на  положительные персонажи моих любимых  русских народных сказок. Тем не менее, стар и млад величали его "дядя Федя".

Дядя Федя появлялся  в коридоре вслед за посетителем, покинувшим раздевалку, рассеяно оглядывал очередь и произносил известный в то время каламбур, с нажимом на первую  букву : "С-с-с.. ледущий, кричит заведующий!".  Затем , оглядев привставшего очередника и безошибочно определив его национальность, он закручивал прибаутку , как  полагал, на понятном клиенту языке.

Одним словом, дядя Федя был необразованным полиглотом, хорошо владевщий разговорными русским, болгарским, украинским, молдавским (а стало быть и румынским) языками. Вдобавок, знал, на удивление превосходно, южный диалект идиш и бойко объяснялся на наречии бессарабских  цыган.

            Сопроводив нас  к свободному шкафчику, дядя Федя, театрально взмахнув рукой, воскликнул: " Прошу занять место, кабинет свободен!"... и, весело подмигнув мне,  добавил на русско-идишском говоре "ойф дер бейн ваксн маслинис, ойф дер  тухес дынис" (На кости растут маслины, а на жопе дыни.- прим. Г.А). Будучи слегка просвещенным шестилетним пацаном , продвинутым в познании неформальной лексики всех языков и наречий, имевших хождение в моем городе, я с ходу  почувствовал неувязочку в этой прибаутке, То, что на жопе растут дыни, у меня не вызвало недоверие. Неувязка была в первой части предложения. С точки зрения логики моего зачаточного чувства юмора утверждение, что маслины растут на кости , плохо согласовывалось со второй частью , относительно дынь.

            На мой недоуменный вопрос папа замешкался с ответом и, почему- то покраснев, попытался убедить меня, что я ослышался. Оказывается это не бейн, а бойдем, что означает по русски чердак. Данная версия меня вконец запутала, но мы уже разделись и направились в мыльню.

Парилка в южных банях, как правило, отсутствовала, да и местные жители смутно представляли себе, что это такое. Первое, что надо было сделать в мыльной, - это "застолбить" помывочные места и раздобыть пару безхозных  круглых цинковых тазиков ( в банном  обиходе "шайка")  и , если повезет, квадратный тазик для ног  с выдавленными в дне пальцами стопы.

            После тщательной отмывки тазиков вонючим хояйственным мылом и ошпаривания кипятком наступал ненавистный   этап мытья головы обмылком  дефицитного тулетного мыла под названием "Семейное". Оно, хоть и не смердило, как хозяйственное, но было таким же едким и больно щипало глаза. Отдраив друг друга лыковыми мочалками и насладившись тугой горячей струей воды из душа без рассекателя,  мы возвращались в раздевалку, где белозубый дядя Федя открывал нам узенький шкафчик , еще раз повторяя свою сакраментальную взаимосвязь  растений и человека.

            Дома я процитировал маме присказку дяди Феди в оригинале и попросил её объяснить эту странную взаимосвязь между костью и маслинами. Мама испугано взглянула на папу, и он опять суетливо стал доказывать, что я перепутал бейн с бойдем, то есть кость с чердаком. Мама очень быстро согласилась с этой версией, и по её виду я понял, что продолжать дискуссию нет смысла.

Через много лет соплеменник  из Череповца, приохотивший меня к русской парной бане, объяснил, что в давней прибаутке, прочно засевшей в моей голове, идишское бейн это эвфемизм  всем известного трехбуквенного  слова  в русской ненормативной лексике .

В таком контексте прибаутка дяди Феди,наконец, приобрела для меня некий логический смысл.

ОТКУДА БЕРУТСЯ ДЕТИ?

100 летию со дня рождения моей мамы,
Эсфирь Моисеевны Ашкинази (Польской),
1912 -1994, посвящается

Послевоенная Молдавия, весна 1947 года. Обширный двор моего детства располагался внутри  квартала с полусотней неказистых домишек по периметру. Вечером детвора школьного возраста высыпала на этот простор, заросший деревьями, кустарником, покрытый густым бурьяном с земляными прогалинами, и... начинались игры.

Мальчишки обычно играли в войну - бесхозного, почти неповрежденного, оружия было более чем предостаточно. В углу двора располагался внушительный немецкий "тигр", вокруг которого долгие годы разыгрывались баталии "наших" и "фашистов". В средине 50-х танк отволокли на переплавку с помощью длиной вереницы слабосильных колесных тракторов.

В свои неполные пять лет я считался ещё "малолеткой" и в дворовых мальчишеских играх  мне отводилась лишь роль фашистского часового, которого "наши" быстро берут в плен в качестве "языка" . Далее следовал допрос, сопровождаемый легкими пыточными процедурами, и заключение в "тюрьму" , в один из дворовых нужников. После окончания игры узника освобождали, если, конечно, в спешке о нем не забывали.

            Днем  моими  соучастниками в  играх были, в основном, девочки дошкольницы лет шести-семи.   Изредка, они приглашали меня поиграть  в "дочки – матери". Привлекательные роли врача, учителя, продавца  мне "не светили". Чаще всего использовали в роли мужа. Это означало необходимость  по заданию очередной мамы приносить ведерки с водой из водоразборной колонки, собирать щепочки , разжигать на пустыре костерок, якобы для приготовления еды, и тому подобное. Иными словами демонстрировались различные способы  изощренной и скучной домашней эксплуатации мужей. При этом "супруга" по-взрослому бранилась и даже норовила рукоприкладством наказывать незадачливого "брачного партнера". Мне такая роль была не по душе, и порой я раздумывал,  зачем люди женятся, пытаясь уяснить главную цель этого шага.

            На углу квартала, рядом с водоразборной колонкой жила семья цыган, чудом пережившая Холокост. Весь их большой табор был почти полностью уничтожен, и уцелевшие решили перейти на оседлый образ жизни.  Слепили крохотную глиняную мазанку и вселились туда с целым выводком родных и приемных пацанов - курчавых, смуглых и орущих, мал мала меньше.

Хозяйку звали Люба. Она была молода и хороша собой, хотя в очередной раз пребывала на сносях. Муж, Василь, лет на десять  старше её, тоже был красивый малый, с угольно-серебряной шапкой курчавых волос. Он постоянно находился в отъезде со своей телегой в поисках пропитания  многочисленного семейства, которое он, надо признать, любил. Впрочем, последнее не мешало ему наказывать ремнем нашкодивших отпрысков или же кнутом хозяйку за нерадивость. Хотя экзекуции сопровождались душераздирающими воплями наказуемых,  соседи предпочитали не вмешиваться. В противном случае жертвы и организатор репрессий тот час же объединялись, и  непрошенному доброхоту  их дальнейшие действия не сулили ничего хорошего.

            В тот день, когда в очередной раз меня отправили за водой для кукольного семейства, я обратил внимание, что у домика цыган скапливаются  соседи с близлежащих кварталов. Из дома доносились стоны и протяжные вопли Любы. Крики то затихали, то возникали с новой силой и не были похожи на привычный визг, когда Василь охаживал её кнутом. Да и он сам стоял бледный у входа в дом, окруженный прижавшейся к нему перепуганной и тихо скулящей малышней. Вдруг Любка испутила низкий протяжный надрывный крик. Мне стало жутко. Схоже выли голодные волки, забредавшие иногда зимой на окраину нашего городка. Через некоторое время вопль повторился. Наступила тревожная тишина, которую оборвал писк младенца. "Ну , слава Богу, Любка родила"-с облегчением зашептались в толпе. Через несколько минут повивальная бабка вынесла уже умытую и слегка спеленатую долгожданную  девочку. Счастливый Василь с кувшином в одной руке и большой глиняной кружкой в другой обнимался с соседями и разливал в протянутые посудины красное молдавское вино.

            Я протиснулся через толпу к младенцу. В свои пять лет я впервые увидел новорожденного ребёнка. Красное сморщенное личико, чмокающие губки... и достаточно объёмное тельце с спеленутыми ножками и ручками. Довольно-таки габаритный человечек. Я задумался: "Когда и как, он попал Любе в живот? Как его оттуда вытащили? Почему Люба так сильно кричала?"

            Окружающий мир весьма интересовал меня во всех его проявлениях, и я надоедал всевозможными вопросами родным и близким, за что получил известное прозвище "почемучка", а заодно от двоюродного брата дразнилку "олтер нуз закопченный дус", каковая переводится с русско-идшского суржика как "старый нос, закопченный зад" и означает крайне неодобрительную  характеристику любопытного.

            Поколебавшись, я решил начать расследование с Нинки, добродушной, пухленькой девчонки. Она жила в соседнем домике, была на несколько месяцев старше меня, любила поесть, за что я её прозвал "Боча", а она меня за тогдашнюю худобу, соответственно, "Кащей". Судя по игре в "дочки-матери", Нинка должна была хорошо разбираться в детородных делах .

            Выслушав мои  вопросы, она вдруг поинтересовалась, видел ли я "письку" у девочек. Я ответил отрицательно.

- Даже у мамы?- удивилась Нинка.

- Мама при мне никогда голой не ходит,- пожал я плечами.

-А папину ты видел?-спросила она с любопытством.

-Ну, конечно, и не только его. Мы ведь с ним  иногда в баню ходим, - с гордостью произнес я.

-А вот я не видела ни разу. Мой папа на войне погиб,- вздохнула Нинка и добавила небрежно, - А у маленьких мальчиков  я   видела  в детском саду,- и после небольшой паузы спросила, - Хочешь я покажу тебе свою, а потом расскажу, как дети родятся?

Я молча кивнул.

Мы нашли укромную нишу под раскрытой дверью подвала. Нинка стащила с себя трусики, и я увидел маленький пухленький треугольник внизу живота с махонькой складочкой в вершине. Я удивленно поднял на Нинку глаза.

- Значит так,-затараторила Нинка.- Когда люди женятся, и муж спит с женой , то через некоторое время малюсенький ребёночек перебегает из его письки в её. Дальше он по кишочкам добирается до живота, там он долго сидит, кушает и растет, пока его не вытащат. Для этого  живот разрезают, а потом снова зашивают.

-Врешь ты, Нинка, -усомнился я. -Это должно быть очень больно.

-Ну да!...Теперь ты понимаешь, почему Любка так орала.

Через пару дней, обогащенный новыми знаниями, но обуреваемый сомнениями, я  решился на откровенный разговор с мамой и пересказал Нинкину интерпретацию ответов на интересующие вопросы . Мама внимательно и серьёзно выслушала  и, вздохнув, сказала, что все правильно. Только животик разрезают редко. Это опасно. Дети появляются на свет через то же отверстие, через которое они входят в живот и сидят там, пока не придет время вылезать наружу.

-Мама, но это же маленькая дырочка !.. Сам  видел у Бочи!-воскликнул я.

-Нинка ещё маленькая, -улыбнулась мама...

-Мама,- произнес я после небольшой паузы,-Покажи мне  дырочку, через которую я вылез?

После некоторого замешательства мама решительно подоткнула платье и приспустила трусы. Я увидел каштановый треугольник вьющихся волос с небольшим разрезом в вершине, который хотя и был больше Нинкиного, всё же Любкин младенец  ну никак не вписывался в размер данной щелочки. Свои мысли по этому поводу  я изложил маме.

-Ты прав, сынок, - грустно улыбнулась она.- Но природа так позаботилась... Когда приходит время рожать,  щелочка сильно растягивается.

И, немного помолчав, добавила:

- Все же это очень больно... Ты был большой хлопец, и мне потребовалась помощь при родах. Вот и осталась отметина от щипцов на твоем  лобике....

-Да,... было больно,.. очень больно- медленно повторила она и, обняв меня, закончила, улыбаясь. - Но какое же  огромное счастье я ощутила потом!

Невесть откуда взявшаяся волна нежности и сострадания накрыла меня, и, зарывшись лицом в мамины колени, я расплакался, чувствуя при этом некую досаду от того, что мне будет недоступно это почти одновременное глубокое переживание боли и счастья, дарованное женщинам при рождении ребёнка.

Персонажами нижеследующих историй являются как знаменитости - писатель Сергей Довлатов и российский бард Александр Вертинский, генералиссимус Иосиф Сталин и маршал Георгий Жуков, нобелевские лауреаты физики  Жорес Алферов и Петр Капица, артисты  Борис и Василий Ливановы, и др.,- так и малоизвестные и "широко неизвестные" люди.

          В литературе, как и в жизни, привлекательней вымысел, похожий на правду, чем наоборот. Тем не менее, автор ручается за достоверность описанных здесь событий, участником или свидетелем которых он был, либо о них ему рассказали в разное время их непосредственные участники, люди почтенные и знаменитые в прошлом, или ставшие известными относительно недавно.

          Автор счастлив, что встретился с ними на своём жизненном пути, и эти рассказы - дань любви и уважения к ним, а также память о тех, кто уже ушёл из этой жизни, так и не оставив потомкам своих воспоминаний.

ЖВАНЕЦКИЙ И БАНЯ

С Михаил Михаловичем мы познакомились и даже перешли на «ты» в конце 70-х годов прошлого века  в всесоюзной «школе физиков-твердотельщиков», к которой он, понятное дело, имел косвенное отношение.
    Организатором школы был Ленинградский «физтех», а её участниками - несколько сотен ведущих специалистов страны Советов в области твердотельной электроники. Школа действовала традиционно  зимой. Для этого арендовался на пару недель, пустовавший в это время года дом отдыха, расположенный, как правило, в живописном месте Ленинградской области на берегу реки, так что «школяры» могли сочетать плодотворные научные дискуссии с прогулками по заснеженым  лесным тропинкам.
       
    «Культоргом» школы был молодой доктор наук, имевший многочисленных друзей среди ленинградской «богемы». Посему, каждый день мы были обепечены первоклассной культурной программой. Гости были именитые: рано ушедший из жизни талантливый поэт - пародист Александр Иванов, любимый научной интеллигенцией артист Сергей Юрский, тогда еще начинающий писатель-сатирик Михаил Мишин, Ленинградский Театр Комедии (Акимовский театр) в основном составе ...

     Выступать перед  «физической элитой» было тогда престижно, и «лирики» делали это охотно за минимальное вознаграждение. Артисты были раскованы, позволяли себе в выступлениях нарушать строгие цензурные рамки. Атмосфера была непринужденная и очень доверительная.

    После  концерта оргкомитет приглашал мастеров на импровизированный фуршет для узкого круга, где подавали только одно блюдо и один напиток, правда, в неограниченном количестве - винегрет и спирт высшей очистки.

    Впрочем, это не смущало гостей, и очень скоро, соревнуясь в остроумии и знании анекдотов, «физики» и «лирики» начинали «брататься».

   Где-то в средине школьного срока заехал Жванецкий. После трехчасового выступления перед благодарной научной общественностью он остался на фуршет.
   
После нескольких приемов разведенного спирта Михаил Михайлович размяк и прочел свою знаменитую «Одесскую свадьбу»,  почему-то не предназначенную в то время для показа в широкой аудитории. В течении получаса у слушателей от непрерывного хохота буквально перехватывало дыхание и начиналась икота.
    Наутро, Жванецкого уговорили остаться и попариться в еще более узком составе в финско-русской бане на берегу заледеневшей лесной речки. Выяснилось, что никакого банного опыта у него нет, и о всех прелестях сухого и влажного пара, обработки березовым веником с после-дующим  погружением в ледяную прорубь он имеет весьма смутное представление.

    Банное шефство над Жванецким было поручено мне. Кратко изложив ему основы банной культуры, предложил перейти к практическим занятиям. Узнав, однако, что температура в парилке превышает сто градусов, он наотрез отказался туда войти и сообщил, что он точно знает, что вода кипит при ста градусах и испариться в этом помещении он не желает.

    Результатом пространных научных обоснований банных процедур  и пары рюмок для храбрости стало решение  наведаться в  парную.

    Хотя термометр показывал более ста градусов, Жванецкий, убедившись, что ничего страшного с ним не произошло, окончательно освоился и повеселел.

    После положенного обильного потения я предложил ему окунуться в прорубь. Михал Михалыч  расценил это как провокацию и покушение на его жизнь. Пришлось лезть в ледяную воду первым и для большего эффекта еще поваляться в снегу. Лишь после этого, недоверчиво ощупав мои плавки, он обреченно полез в прорубь. Не знаю насколько понравилась ему эта процедура, но после 2-3 циклов Жванецкий себя заметно зауважал.

    Банный ритуал завершился застольем с остатками винегрета и спирта. Коллеги наперебой рассказывали забавные истории, случавшиеся в их профессиональной деятельности. Жванецкий внимательно и серьезно слушал, говорил мало и не шутил. Интересовало его больше, сколько зарабатывают ученые и как живут. Мне показалось, что он сравнивает оклады и жилищные условия докторов и профессоров со своими, и этим сравнением он, кажется, был удовлетворен.

    На мой удивленный вопрос о причинах такой зажатости он пояснил:

- Понимаешь,- это проклятая профессия. Боюсь упустить что-нибудь интересное в ваших историях. Что-нибудь, когда-нибудь может пригодиться.

    В достоверности этого тезиса я убедился самолично через несколько лет.

    Тогда, в бане, среди многих смешных и курьезных случаев была поведана история об известном тогда ученом Т., «изобретшим» оригинальный способ потребления  пищевого спирта. Суть его в том, что спирт замораживался  в жидком азоте, намазывался на хлеб и съедался. Большинство присутствующих, включая меня, пробовали эти «бутерброды» и потверждали эффективность данного метода. Спор лишь шел, является ли Т. первопроходцем или  эпигоном.

    Жванецкого эта история немало позабавила, но мы быстренько перешли к другим случаям.

    «Выстрелила» эта история лет через десять в спектакле Московского театра миниа-тюр «Птичий полет», где показан сатирический и юмористический взгляд с «птичьего полета» на человеческие заботы и проблемы тогдашней перестроечной страны Советов. Птиц играли талантливые артисты Роман Карцев и Виктор Ильченко. На вопрос одной из них:

   -Так... посмотрим.., над чем там внизу работают ученые?- следовал ответ.- Да, они в лабораториях спирт замораживают, делают бутерброды и кушают.

   Кстати, после той бани мне больше не доводилось пробовать эту компактную одноприемную выпивку-закуску.



Михаил Михайлович "забронзовел"

ЗАВОДСКОЙ ДЕТЕКТИВ

История эта приключилась в году эдак 1966, когда я - молодой специалист без году неделя - был назначен заведующим лабораторией. Через месяц после  назначения в моей лаборатории взломали дверь и украли большую, литра на два, бутыль с этиловым спиртом.
     Кража произошла похоже ночью, так как взлом был обнаружен мною первым, когда ранним утром пришагал на работу. О такого рода происшествиях  было принято докладывать начальнику охраны завода, что я незамедлительно сделал.

    Начальник  охраны через пару часов в общей сводке происшествий по заводу , случившихся минувшей ночью, доложил директору и об этом эпизоде, добавив от себя, что через его охрану мышь не проскочит, и, скорее всего, грабеж совершили сотрудники моей же лаборатории.

    Директор был человек брутальный, сталинской выучки. Трудящиеся его уважали. Заводская администрация откровенно побаивалась. Начальник охраны был трусоват, так что другой версии от него и не  следовало ожидать.


Мой первый директор-Виктор Антонович Гарнык


      Через несколько минут секретарша директора вызвала меня на очную ставку.

    Директор был заметно возбужден,  и, похоже, обстоятельства дела, а главное, кто виновник этого безобразия, для него уже были ясны.

 Стукнув своим огромным кулачищем-«волосатой гирей», как подсмеивался заводской люд, по зеленому сукну «сталинского» стола, директор на самых повышенных тонах сообщил, что он думает о новоиспеченной лаборатории и ее заведующем. Начальник охраны с видимым облегчением  укоризнено  кивал.

    Перебивать было бесполезно. Подождав, пока директор выдохнется, я озадачено спросил:

    -Зачем моим сотрудникам взламывать дверь, если у всех есть ключи?

    Директор перевел взгляд на охранника.

    -Для отвода глаз, -быстро разъяснил отставной чекист.

    Директор снова уставился на меня.

    -Но зачем это делать ночью?- удивленно спросил я.

    -Чтобы не спугнули,- снисходительно пояснил многоопытный вохровец.

    Крыть было нечем. Директор готовился к заключительному вердикту.

  Но вдруг, в мешанине бестолковых растрепанных  мыслей появилась, как показалось, стоящая, и я с ходу решил ее реализовать.

  -Виктор Антонович, -как можно спокойней обратился я к директору, -в медицинском шкафу рядом стояли две бутыли. В одну мы собирали спирт после промывки кремниевых пластин, а в другой был чистый ректификат.

        -Ну и что?-недоуменно спросил директор.

      -Так вот,- продолжил я, - на бутылке с отходами было так и написано «отходы спирта», а на емкости с чистым спиртом химическая формула – C 2 H 5 OH. Украли отходы спирта, а чистый не взяли. Преступник, похоже, не знал химии.

        -Что же из этого следует?-начал терять терпение, сбитый с толку директор.

     -А то, что в моей лаборатории сейчас только семь инженеров. У всех высшее образование. В химии разбираются превосходно, -последовал торжествующий финал.

       После соответствующего вливания, сделанного несчастному охраннику, директор попросил меня остаться и справился о возможных последствиях для здоровья воров дегустации бывшего в употреблении спирта.

     Я его успокоил,  что максимум их ждет расстройство желудка, и злорадно пожелал им этого позорного завершения преступления.

 

ИЗДЕЛИЕ №2

В

 ещё памятные советские времена большинство мужского населения СССР и продвинутая часть женского (из тех кто ведал, что секс в Союзе есть) знали, что такое изделие №2. Это название было отпечатано бледнорозовой краской на отвратительных бумажных пакетиках и означало, что в них  упакован обыкновенный...презерватив. Выпускал это отечественное латексное чудо, лишавшее мужчин острых тактильных ощущений, Баковский завод резино-технических изделий. Кстати, мало кто знал, что изделие №1 того же завода было засекречено, и под этим названием скрывается не менее плохой...противогаз. Так что популярную в народе присказку можно было перефразировать: "Пользоваться изделием №2, что нюхать цветы в изделии №1". Впрочем, СПИД тогда был неизвестен, и народ старался обходиться без изделия №2, что, вообщем, не приводило к существенному увеличению рождаемости. Зато увеличилось количество абортов, несмотря на то, что снятие запрета на них планировали компенсировать увеличением выпуска неладно скроенных, но крепко сшитых "врагов детей". Вот как раз прочности данного изделия и посвящена нижеследующая история.

            Произошла она в редакции Таллиннской газеты "Советская Эстония" в начале 70-х годов прошлого столетия, когда там какое-то время работал Сергей Довлатов. Неизвестно по какой причине в редакционной курилке мужики  начали спорить о прочностных свойсвах отечественного "изделия". Как всегда мнения разделились. Опытные пользователи доказывали, что советские презервативы самые прочные в мире, другие, не менее опытные, подвергали это сомнению. Серёжа, молча улыбаясь, слушал дискуссию и вдруг предложил на спор проверить прочность "изделия" путем заполнения его ведром воды. При этом он выставил "червонец" в пользу позитивного результата. Тут даже патриоты засомневались, однако желающих  принять вызов не оказалось. Подозреваю, что Довлатов имел некоторый опыт и проделывал это не раз.  На свою беду в курилку затесался тогдашний замредактора Борис Нейфах, человек в возрасте, в меру либеральный и весьма деликатный. Войдя в курс дискуссии и узнав условия пари, он с несвойственным ему азартом принял вызов Довлатова, категорически утверждая, что это "изделие" даже и трети ведра не выдержит. Он попросил своих молодых коллег сходить в ближайшую аптеку за опытными образцами, объяснив, что в его почтенном возрасте покупать эти предметы  неприлично. Журналисты, предвкушая потеху и дармовую выпивку, охотно выполнили заказ. "Изделия" тогда продавали в упаковке парами. Нейфах оторвал один презерватив и протянул Довлатову, а второй машинально сунул в нагрудный карман пиджака.

            Не буду утомлять читателей описанием технологии заполнения "изделия" водой. Скажу только, что при этом использовались графин, граненые "маленковские" стаканы для точного измерения жидкости и воронка из редакционного буфета. "Изделие" выдержало напор десяти литров воды. Нейфах был посрамлен и с достоиством выложил десятку. Присутствовавшие при споре шумно отметили победу Довлатова в буфете. Однако, на этом невезение Нейфаха не кончилось. Через какое-то время жена решает отдать в химчистку пиджак и находит оставшийся презерватив. На резонный вопрос, где первый, она слышит в ответ какой-то бред о споре и десяти литрах воды, которые якобы способен вместить отечественный рекордсмен резиновой промышленности. Читателей, и особенно читательниц, прошу напрячь воображение и представить себя на месте обманутой в лучших чувствах женщины, с которой  "коварный" муж прожил много лет, не давая повода для ревности.

            Чем у него с женой закончилась "разборка" не знает никто, но только после этого Нейфах стал разговаривать с Довлатовым сухо и общаться только официально.   



Сергей Донатович Довлатов

НЕМЕЦКИЙ СИНДРОМ

Евреям - бессарабцам, опаленным военным лихолетьем,
-павшим и живым - посвящаются эти воспоминания

К

онец прошлого века. Мы с женой совершаем небольшой вояж по Рейну  на верхней палубе речного туристского теплохода. Вечереет. За кормой ещё долго маячит черно-аспидный Кёльнский собор величественный и мрачный. Путешествующих немного, в основном пожилые немецкие пары, чистенькие и ухоженные. Пары сидят рядом за отдельными столиками. Стюарды разносят по столам рейнское игристое в ведерках со льдом, ловко открывают бутылки и учтиво наполняют  шипящим золотистым вином высокие бокалы.   Лицом к нам за соседним столиком сидят двое. Им уже крепко за семьдесят, но, похоже, время не властно над их чувствами. Они держатся за руки, и, периодически отрываясь от созерцания  берегов, молча  улыбаются друг другу. Время от времени они поднимают бокалы, доброжелательно кивают нам и произносят: "Прозит!". Мы тоже в ответ улыбаемся и говорим: "Прозит!". Река, закат, вино, негромкие мелодии немецких вальсов расслабляют, и одновременно тревожат и непроизвольно накатывается прошлое... 

 "Что в имени тебе моем?..."

Я

 родился в конце мая, в грозном сорок втором. В моём классе моложе не было. Все родились до конца марта. Моя соседка родилась в самом конце марта. Её зачали аккурат накануне нападения Германии на СССР . Через два дня после начала войны отца мобилизовали. Соседка его больше не видела. Мне повезло - мой отец прихрамывал и был признан негодным к военной службе. Зачали меня во время долгой и мучительной полугодовой эвакуации всего семейного клана из Бессарабии в Киргизию. По семейной легенде это произошло где-то под телегой в бескрайних донских степях звёздной августовской ночью. Мама сопротивлялась - предыдущие попытки оканчивались неудачно и болезненно, и  она смирилась с бездетной судьбой, но отец очень хотел сына. Это дало мне повод подшучивать над родителями, что был зачат в результате односторонних активных сексуальных действий. Если же учесть современные суровые сексуальные законы, то я скорее плод криминального внутрисемейного изнасилования.

            Впрочем, ещё до этого события моё возможное появление на свет подвергалось серьёзным  опасностям. В основе одной из них лежало сомнение части клана, да и солидной доли бессарабской еврейской общины в необходимости эвакуации. Аргументы противников сводились в основном к тому, что немцы, хотя и стали антисемитами, но евреев не убивают. Ну да!,.. оскорбляют, карикатуры рисуют, стёкла бьют, с работы увольняют...,но ведь не убивают. Да и союзники немцев, румыны, несмотря на антисемитизм железногвардейцев, в досоветское время вели себя по отношению к евреям более или менее лояльно. В то же время кишиневские погромы начала века врезались в память надолго. Свидетелей и пострадавших осталось в Бессарабии предостаточно. Итог спору подвёл неформальный лидер нашего клана, мудрый дядя Яков, обосновав необходимость эвакуации "фундаментальной формулой": "Я боюсь русского кулака меньше, чем немецкого пера". Клан до единого  доверился своему вожаку и, оставив насиженные места, под грохот немецкой артиллерии и непрерывными бомбежками двинулся вглубь России, в неизвестность. Меньшая часть еврейской общины осталась. Их ожидала страшная участь.

Вторая опасность появилась в пути. После месяца изнурительного похода  клан решил остановиться в Ростовской области недалеко от станицы Вёшенской в надежде, что немецкие войска сюда не дойдут. Но немецкие танки в конце лета прорвали фронт. Спас нас Михаил Шолохов. Он ещё был тогда в Вёшенской. К нему обратились за помощью старейшины клана, и он помог организовать обоз и доставить беженцев, а это более сотни стариков, женщин, детей, с их  немудренным скарбом до узловой железнодорожной станции. Поэтому до сих пор я испытываю к Михаилу Александровичу тёплые чувства, несмотря на его антидиссидентские и антисионистские выступления в шестидесятые и семидесятые годы.

Ещё через несколько месяцев клан добрался до конечного пункта эвакуации-киргизского села, названного в честь вождя-основателя государства с греческим окончанием "поль", где я и появился на свет. Повитухой была соседка, фрау Дерксе,- немка, переселенная вместе со своими односельчанами из Поволжья.

Подбрасывая меня на вытянутых руках, она восхищенно восклицала: "Вэльхе гросэ юнге!" (Несмотря на военное лихолетье и эвакуационные лишения, я был крупным младенцем и весил при рождении чуть больше четырех килограмм, если только не приврал тот безмен, с помощью которого установили мой вес.). "Эс ист Херман!"- продолжала фрау, любовно разглядывая меня. "Цви",- робко запротестовала мама, имея в виду еврейское имя моего покойного деда. "Херман!"- упорствовала Дерксе. Решили назвать Цви – Херман. Однако, в сельсовете к столь непривычному еврейско-немецкому сочетанию отнеслись с вполне соответствующим тому времени подозрением и без всяких прав на аппеляцию зарегистрировали меня под именем Герман, что тоже сильно стесняло меня в детстве и отрочестве, из-за существовавших  после войны в советском обществе негативного отношения к немецким именам. Фриц, Ганс, Герман, Адольф стали нарицательными и по сути были синонимами "фашист", "немец", "германец". Особенно это остро проявлялось в детской среде и делало жизнь носителей таких имён невыносимой. К счастью, мудрые родители придумали дополнительное "нейтральное" имя Эрик, под которым я до сих пор известен моим родственникам и бывшим одноклассникам.

Через несколько дней после моего рождения  фрау Дерксе пришла к маме с просьбой поделиться грудным молоком с новорожденным из немецкой общины. У его матери пропало молоко, а достать искусственное питание в те годы было проблематично. Мама с радостью согласилась. Она буквально заливалась молоком - весь клан любовно подкармливал её, чтобы я не испытывал недостатка в харче. Так у матери появился "молочный сын", а у меня "молочный брат" Пауль.

Свирель

Н
емец был измождённый и небритый, от него плохо пахло. Он стоял передо мной и что-то просил. Несколько его соплеменников с противоположной стороны улицы  смотрели на нас. Конвоир, прислонив к стене трехлинейку с примкнутым трехгранным штыком безмятежно спал в тени белой акации. Был июль сорок восьмого. Пленные немцы вот уже пару недель ремонтировали школу, в которой мне предстояло начать учиться в следующем году. После завтрака  я обычно примащивался на ступеньках крыльца и разглядывал их. Ведь я впервые видел "фрицев". Было любопытно и страшно. Немцы начали уже стеклить венецианские окна - широкие трехчастные арочные окна бывшего реального училища, и было похоже что они днями закончат ремонт.
Я силился понять, что хочет от меня этот немец, а низ живота сводило со страху и захотелось по нужде. Наконец, уразумел, что он просит "цибулю", т.е. лук, для супа, который его артель варила на небольшом костерке точно в полдень. Я кивнул и побежал в дом, где мама, выслушав мои сбивчивые объяснения, молча вручила мне головку лука, присовокупив к ней одну картофелину, пару морковок с наших грядок и краюху хлеба, что было неслыханной щедростью по тем голодным временам.
Немец ждал у ворот и подхватил, вываливающийся из моих рук, провиант. Потом присел на корточки, погладил по голове, и я увидел его выцветшие голубые  тоскливые глаза. Что-то прошептав на прощание, он побежал к своим товарищам.
Вечером я снова вышел на улицу. Немцы замахали мне руками, как  старому знакомому. Даже конвоир смешно салютовал  своим длинным ружьем. Давешний знакомый опасливо взглянул на предусмотрительно отвернувшегося конвоира, достал откуда-то самодельный нож, подошёл к растущему возле школы клёну и срезал прямую без сучков ветку примерно в сантиметр толщиной. Потом он пересек дорогу и сел рядом со мной. Что-то напевая себе под нос, он вырезал из ветки конусообразную центральную часть длиной около тридцати сантиметров, ловко срезал под острым  углом основание конуса, вырезал в коре несколько круглых небольших отверстий  разного диаметра, примерно на равном расстоянии друг от друга  и, подмигнув мне, начал осторожно обстукивать рукояткой ножа кору на палочке. Обстукивал он её тщательно, равномерно по всей длине и медленно вращая. Затем, зажав её в левом кулаке, он другой рукой ловко вытащил наружу белую сердцевину. В руке осталась буро-зелёная трубка с отверстиями. От белой влажной ещё сердцевины он отрезал  концы. Меньшим чурбачком он заглушил узкий конец трубки, а там где у трубки был косой срез вставил, построгав предварительно ножом, второй чурбачок, похожий на клинышек. У свирели появился загубник. Он осмотрел его, потом опять вытащил, что-то подрезал, вставил обратно, взял в губы, извлек несколько хриплых звуков, покачал головой и снова разобрал. Так он проделал несколько раз, пока не крякнул удовлетворенно и положил его на крыльце под крышу в укромное место, как оказалось на просушку. Мне он объяснил жестами, что опробуем завтра, и заспешил к своим товарищам, которые нетерпеливо окликали его – рабочий день заканчивался, и конвоир начал нервничать, с минуты на минуту мог появиться начальник.
Назавтра никто ко мне не подошел. Немцы спешили завершить остекление и даже не варили свою традиционную похлебку. Я терпеливо ждал. Лишь в конце дня мой знакомый пересек улицу, быстро погладил меня по голове и достал из под стрехи затвердевшую свирель. Он удовлетворенно осмотрел её, поднес к губам и красивая нежная, и грустная мелодия полилась из этого неказистого инструмента. К нему присоединилась губная гармошка одного из его товарищей. Кончив  играть, немец протянул мне свирель. Дунув в неё пару раз, я сумел извлечь только несколько постыдных свистящих  звуков. Все весело засмеялись, и я пристыжено убежал в дом. На другой день немцы не появились. Они больше не появились никогда. Через неделю мой подслеповатый дед сел на свирель. Я был безутешен. Попытки скопировать, ни моему отцу, ни мне, когда я научился владеть ножом, так и не удались. Секрет музыкального инструмента был безвозвратно утрачен. А мелодию, которую играл умелец, через много лет я услышал на старой пластинке в исполнении Марлен Дитрих. Это бып популярный в немецкой армии шлягер "Лили Марлен".
 
Санитар на передовой
                    
В
се мои дяди воевали. Двое "пропали без вести" в начале войны. Талантливый математик и способный журналист покоятся неизвестно где, лишь память о них будет храниться вечно в файлах Музея Катастрофы в Иерусалиме. До начала хрущевской "оттепели" статус "пропал без вести"  считался двусмысленным. По сталинской людоедской логике - или жив, или погиб, третьего не дано. Эвфемизм "пропал без вести" подразумевал возможность плена, а ещё хуже,  невозвращение в  СССР из союзнических лагерей для перемещенных лиц. И хотя на евреев, для которых плен означал неминуемую гибель,  это подозрение вроде не распространялось, официальную пропаганду мало интересовали "исключения". Всё же родителям удалось выхлопотать пенсию деду за утерю кормильца, но до конца жизни он втайне ждал возвращения старшего сына.
            Своим уличным сверстникам тогда, почти шестьдесят лет назад, я  вдохновенно врал, что мои дяди героически погибли. Один из них в воздушном бою расстрелял все боеприпасы и таранил фашистский истребитель, а другой последней гранатой подорвал себя и вражеский танк. Надеюсь, что Бог уже простил мне эту детскую ложь.
            Дядя Исаак остался  жив. Мобилизованный уже в солидном возрасте в первые дни войны, провоевал, как говорится, от звонка до звонка и закончил её в Кенигсберге. Несколько раз его ранили. Вот только военная "профессия" была какая-то негероическая. Он всю войну провоевал санитаром на передовой. Я очень любил этого добродушного весёлого  здоровяка, похожего на Портоса, но виделся он мне на  мостике торпедного катера или наводчиком легендарного реактивного миномёта "катюша". На мои расспросы, стрелял ли он в немцев и скольких уложил, дядя  уклончиво отвечал, что приходилось и стрелять, а вот считать жертвы его пальбы не пришлось, поскольку его обязанность заключалась в скорейшем выносе раненых с поля боя.
            Однажды наткнулся на картонную коробка с его наградами. Их было для санитара на удивление много. Послевоенное поколение пацанов хорошо разбиралось в статуте наград, и меня заинтересовали медали "За боевые заслуги", "За отвагу" (их у дяди были две) и солдатский "орден Славы 3-й степени". Ими награждали только рядовой состав и только за личный героизм. На мои вопросы, за что конкретно выдана каждая награда, дядя отшучивался, что его работа была - тащить раненых, а дело командиров это оценивать. При жизни Сталина ветераны неохотно говорили о войне. Перестали платить за награды, а потом и надевать их считалось нескромным. Многие военачальники попали в опалу, и делиться воспоминаниями, упоминая их, было опасно, а  замалчивать - стыдно. Был только один вдохновитель и организатор всех наших побед – генералиссимус Сталин- все остальные лишь средство для их достижения. Только лишь в хрущевско - брежневское правление "фронтовики надели ордена", а день Победы стал полноценным  праздничным днём.

Как-то в средине семидесятых, уже после кончины дяди, я познакомился с военврачом, прошедшим всю войну санинструктором, и он  опроверг  литературный миф о том, что санинструкторами были  только девушки. По его словам, девушки были медсестрами и санитарками в медсанбатах, а санинструкторами и санитарами  на передовой в окопах служили в основном мужчины. На курсы санинструкторов даже мужиков хилых не брали. Только здоровенных! Работа у санинструктора потяжелей, чем у сапера.  Санинструктор должен за ночь минимум  раза четыре оползти свои окопы на предмет обнаружения раненых. Это в кино, книгах пишут: она такая слабая, тащила  раненого, такого большого, на себе чуть ли не километр. Это ерунда!

В условиях сложных и ожесточенных боев требовалась хорошая подготовка санитара. Для успеха в работе санитар должен быть самостоятельным, хорошо знать и природу боя, и топографию местности для розыска и обнаружения раненого, и способы оказания первой помощи, наложения первичной повязки, и технику оттаскивания раненого и его выноса, окапывания и т. д.

3 августа 1941 г.  нарком  обороны издал приказ №281 «О порядке представления к правительственной награде военных санитаров и носильщиков за хорошую боевую работу». Работа санитаров и носильщиков приравнивалась к боевому подвигу. В указанном приказе говорилось: «За вынос с поля боя 15 раненых с их винтовками или ручными пулеметами представлять к правительственной  награде медалью “За боевые заслуги” или “За отвагу” каждого санитара и носильщика». А в статуте ордена Славы есть положение- "рискуя жизнью, под огнем противника оказывал помощь раненым в течение ряда боев".

Так сколько же раненых, рискуя жизнью, под огнём противника вытащил на себе мой "негероический" дядя?! Кстати ранения в спину и пониже у санитаров не считались позорными. У моего дяди были два таких ранения, но он их почему-то стеснялся.

 Покаяние

В

о второй половине восьмидесятых я был приглашен Дрезденским Техническим Университетом  выступить с докладом на юбилейной конференции электротехнического факультета. Конференция  была заявлена как международная, при все том, что иностранцев было только двое. Кроме меня на ней присутствовал, правда без доклада, молчаливый профессор из западного Берлина, который, как выяснилось позднее, приехал послушать мой доклад.

На  необъятных просторах Советского Союза во всю набирали обороты перестройка и особенно гласность. Сухой закон ещё держался, но полки магазинов постепенно пустели. Появились первые богатенькие кооператоры. Начали ощутимо потрескивать цензура и секретность, и посему родное министерство разрешило мне выезд за рубеж с докладом, использующим  данные доселе секретных работ, и даже оплатило поездку.

В восточной Германии всё было тихо и стабильно. В магазинах  в изобилии имелись шнапс и русская водка, присутствовали в наличии  несколько видов колбас. Университетские преподаватели встретили меня радушно, и  на двадцатисильном пластмассовом "Трабанте", по сравнению с которым мой сорокасильный "Запорожец" выглядел комфортабельным авто, отвезли в гостевое общежитие университета. На конференции восточные немцы общались со мной подчеркнуто дружелюбно, демонстрируя западноберлинскому коллеге нерушимую крепость наших социалистических связей. Впрочем, западный немец оказался славным малым и отличным профессионалом. Я был несколько озадачен оценкой моего доклада одним из выступавших в прениях  учёных. Отметив высокую научную и практическую ценность работы, он основной упор сделал на то, что докладчик продемонстрировал несомненные успехи и приоритеты "социалистической науки". Все одобрительно зааплодировали, и громче всех представитель "капиталистической науки".

Конференция завершилась маленьким банкетом в уютном ресторанчике недалеко от  Майсена. Обласканный всеобщим вниманием,  после нескольких рюмок шнапса  я размяк и потерял бдительность. Соорудил сентиментальный спич, суть которого сводилась к тому,  как мы дружно жили с немцами в эвакуации, что у меня  где-то в Германии есть "молочный брат",  вполне  справедливо полагая, что он уже воспользовался данной немцам, одними  из первых,  свободы репатриации. По мере того, как я углублялся в историю еврейско-немецких  тыловых отношений, в зале росла напряженность. Немцы помрачнели и тотчас отводили глаза, встречаясь со мной взглядом. Под жидкие хлопки присутствующих кое-как завершил своё выступление. И опять громче всех хлопал западный немец, одобрительно приподняв затем бокал  с шампанским. В перерыве спросил у своего знакомого профессора, учившегося  когда-то в аспирантуре в Ленинграде, чем это не угодил его коллегам. Ответ обескуражил меня: "Хватит напоминать нам   о войне, какие мы плохие, а вы хорошие. Мы сейчас с вами в одном  социалистическом лагере, и у нас  общий враг".

            В этом и было отличие восточных немцев от западных. Общественная мораль и государственная идеология не призывали к покаянию. В ГДР не видели необходимости в этом акте в первую очередь  для национального возрождения. Все строилось на классовой идеологии. А эта идеология, как известно не признаёт трагедий отдельных народов, а лишь трагедии и жертвы "угнетенных" классов. Холокост не вписывался в эту теорию.

Лётчик и подводник

В

 начале девяностых, когда началось великое переселение народов, младший брат моего приятеля иммигрировал в Германию. С ним поехал и его отец, несмотря на то, что ему было уже под восемьдесят- уж очень он любил своего младшенького. Человек он был активный, заправлял городскими ветеранами. Ошибиться в его национальности было трудно. Про таких  говорят, что на еврея он не похож, но все евреи на него похожи. Огненно-рыжий, веснушчатый, худощавый сангвиник с зелёными навыкате глазами и тонким с горбинкой носом. Война застала его на  подводной лодке, куда он попал после окончания соответствующего военного училища. Воевал храбро, заслужил солидный наградной "иконостас". Естественно хлебнул военного лиха- подводный флот есть подводный флот. После войны ещё долго служил на флоте, командовал подводной лодкой и ушёл в отставку в звании капитана второго ранга с адмиральской должности. Тут сказался  дремучий антисемитизм тогдашнего командующего военно-морским флотом  СССР, который, скрепя сердце, евреев терпел на высоких командных должностях из-за их высокого профессионализма, но повышением в званиях их не "баловал".

            В Германии, как положено, получил "продовольственное и денежное довольствие" и, соответственно, бесплатное социальное жильё в хорошем доме и престижном районе. А соседом по площадке оказался его ровесник, бывший полковник люфтваффе, с которым наш герой быстро подружился. И не просто подружился, а экслётчик, как говорится, прикипел душой к бывшему подводнику и взял его под свою опеку. В короткий срок он оснастил его квартиру всевозможным электронным, элетротехническим и другим скарбом. И не каким-нибудь "секонд хэнд", а самоновейшим и наисовременейшим. И делал это бывший лётчик не из-за того, чтобы замолить грехи. Он уже давно вместе со всеми в ФРГ  прошёл горький путь покаяния. Просто он испытывал вполне объяснимую тягу ветеранов друг к другу, хотя и находились они по разные стороны линии фронта. По вечерам эти два уже очень старых солдата за рюмкой водки вспоминали минувшие бои и часто спорили при оценке стратегических  и тактических действий воюющих сторон. Весь абсурд и трагизм ситуации заключался  в том, что оба они воевали на северном театре. Один из них бомбил морские конвои  в Мурманск, которые защищал другой.

....Стемнело. На палубе зажглись фонари. Наш сосед провожает после танца свою даму на место. Он разливает остатки шампанского по бокалам и дружелюбно улыбаясь в очередной раз произносит "Прозит!". А я, глядя на него, мысленно спрашиваю: "На каком фронте ты воевал, герр? И о чём ты думаешь, слушая русскую речь? Тоскуешь ли ты об утраченной Пруссии, Данциге, Судетах?"... И понимаю, что это его уже давно не тревожит. Он прожил долгую и счастливую жизнь с милой Гретхен, которая дождалась своего Ганса после союзнического плена. Счастливую, потому что она держит его за руку и смотрит на него влюблённо, как будто бы и не было за плечами полувековой совместной жизни с её тяготами и заботами.

 

УЧЕНЫЕ ШУТИЛИ...

Есть у меня в библиотеке две замечательные книжки, вышедшие в СССР во второй половине 60-х годов и в настоящее время представлящие библиографическую редкость. Называются эти книги "Физики шутят" и "Физики продолжают шутить".  Шутят там, конечно, зарубежные ученые. Шуткам отечественных ученых  скупо отведены несколько страниц в конце второй книги. То ли советские ученые не шутили, то ли шутки отвлекали от занятия серьёзной наукой. На самом деле, хотя власти не любили неконтролируемые шутки, советские ученые любили шутить, о чем и свидетельствую в последующих  историях. 

Как уследить за студентом?

В начале 60-х годов прошлого века на кафедре высшей математики Ленинградского Политехнического института работали доцент Ч. и профессор Г. Обоих отличали высокий профессионализм и  изрядное чувство юмора, при том, что один был одноглаз, а другой одноног. Отсутствующие органы скрывали искусно выполненные протезы. Как-то вдвоём им пришлось принимать экзамены, по ходу которых одноногому понадобилось выйти. Он обратился к коллеге:

- Я скоро вернусь! Так что ты тут ГЛЯДИ В ОБА.

Ответ был не менее выразительный:

- Да, поторопись!  Так сказать ОДНА НОГА ЗДЕСЬ-ДРУГАЯ ТАМ.

Физики и лирики

(История двух розыгрышей)

История эта относится к началу 70-х годов прошлого века, и нельзя сказать, что была широко известна  даже в узком кругу физиков, не говоря уж о "лириках".

Году этак в 70-м или в самом конце 60-х в Институте физических проблем Академии наук происходит очередное заседание знаменитого семинара П. Л. Капицы, главного тогда физического семинара Москвы. Идёт обсуждение новой физической теории, предложенной одним из "отцов" советского атомного и термоядерного оружия, трижды Героем соцтруда, академиком Яковом  Борисовичем Зельдовичем. Многим эта теория кажется весьма спорной или просто неверной. Зельдович яростно защищается. И в это время чуть ли не непосредственно в зал заседания вносят письмо от Вернера Гейзенберга, великого немецкого физика, одного из создателей квантовой механики. В письме сообщается, что до Гейзенберга дошли сведения о теории Зельдовича и что он, Гейзенберг, находит её не только весьма интересной, но и совершенно верной. В письме содержится уверенность в блестящем будущем теории.

По свидетельству очевидцев, письмо произвело сильное впечатление на всех присутствующих, но прежде всего на самого Зельдовича. Он разве что не прыгал от радости. Потрясая письмом, он кричал, что истина всегда пробьёт себе дорогу и найдёт поддержку у тех светлых умов, которые в состоянии её воспринять. И тут из последних рядов амфитеатра раздался тихий голос академика Аркадия Бейнусовича Мигдала. Он попросил прочесть подряд первые буквы в каждой строке письма  так, как читают акростих. Почему-то получилось на латинице "ВЫ ВСЕ ДУРАКИ". Невозможно передать, что было с Зельдовичем, только что пережившим свой звёздный час.

                                              

Академик Я. Б. Зельдович                                   Академик А. Б. Мигдал

Через год или два, в  ноябре 1971 года, в солидном журнале Академии наук СССР «Успехи физических наук» появилась тоже вполне солидная статья: «Электронная структура сверхтяжёлых атомов», авторы — Я.Б. Зельдович и В.С. Попов. Большая и серьезная статья, много глав, а в конце вводной главы — неожиданное «лирическое отступление»:

"…Любопытно, что правильный ответ на вопрос о теории строения материи дан полвека назад русскими поэтами.

В последние годы стало модным противопоставление физиков и лириков. Налицо утрата глубокой сопричастности художника к научному прогрессу. Между тем, когда-то, в 20-е годы, теория относительности и строение атома глубоко волновали воображение всех мыслящих людей.

Валерий Брюсов в чеканных стихах рисовал планетарную систему атома", (Здесь следует отсылка к стихотворению Брюсова «Мир электрона»-прим. Г.А.) "предвосхищая некоторые современные идеи о структуре частиц. Но еще примечательнее ощущение тесной связи между теорией микромира (поэт словотворец называет эту теорию "атомосклад") и космосом, выраженное в двустишии Велемира Хлебникова:

Могучий и громадный, далек астральный лад.

Ты ищешь объясненья-познай атомосклад**)"

«Двустишие Велемира Хлебникова» прокомментировано в самом конце страницы следующим образом: «Разыскания Я.Б. Зельдовича».

Очень немногие тогда догадались (а некоторые остаются в неведении до сих пор), что если прочесть в псевдохлебниковском двустишии подряд первые буквы в каждом слове то получится "МИГДАЛ ТЫ ИОПА".

Из выделенных букв второй строки следует, что, очевидно, "поэт Велемир Хлебников" лишь после нелегких внутренних колебаний решился на замену столь естественного здесь слова «жаждешь» на нейтральное «ищешь»:

Могучий и Громадный, Далек Астральный Лад.

                               ТЫ Жаждешь Объясненья-Познай Атомосклад.

 Это была "кровавая" месть Зельдовича своему близкому другу.

В завершение приведу, цитируемое здесь, стихотворение Валерия Брюсова "Мир электрона":

МИР ЭЛЕКТРОНА

Валерий Брюсов, 13 августа 1922

Быть может, эти электроны —
Миры, где пять материков,
Искусства, знанья, войны, троны
И память сорока веков!

Еще, быть может, каждый атом —
Вселенная, где сто планет;
Там — все, что здесь, в объеме сжатом,
Но также то, чего здесь нет.

Их меры малы, но все та же
Их бесконечность, как и здесь;
Там скорбь и страсть, как здесь, и даже
Там та же мировая спесь.

Их мудрецы, свой мир бескрайный
Поставив центром бытия,
Спешат проникнуть в искры тайны
И умствуют, как ныне я;

А в миг, когда из разрушенья
Творятся токи новых сил,
Кричат, в мечтах самовнушенья,
Что бог свой светоч загасил!


Фрагмент статьи Я.Б. Зельдовича и В.С. Панова "Электронная

структура сверхтяжелых атомов", УФН, Том 105, Вып.3, Ноябрь 1971г.

Военные шутили

Военная кафедра Ленинградского "политеха" в конце 50-х годов существенно рефомировалась. Ствольную зенитную артиллерию сменили ракеты "земля-воздух",- те самые что в майские праздники 1960 года сбили до этого недосягаемый американский разведывательный высотный самолет У-2, ведомый пилотом Пауэрсом .

            Преподавательский состав профессионально и интеллектуально обновился. Посему шутки и анекдоты, связанные с "солдафонскими" речевыми оборотами тружеников кафедры пошли на убыль. Однако, я был свидетелем команды, которую отдал подполковник В., преподаватель по строевой подготовке: "От меня до следующего столба-шагом марш!" Фраза эта очень быстро облетела все студенческие "города и веси" и стала хрестоматийной.

Моя сестра училась на матмехе Ленинградского Госуниверситета. Студентки этого факультета считались военнобязанными и также занимались шагистикой. Девчонок особенно веселила команда: "Подравняйсь... так, чтобы увидеть грудь четвертого человека".

Сестра рассказывала, что на лекции по баллистике, кто-то из юмористов предложил преподавателю в городских  сражениях класть пушку набок. Тогда в соответствии с "баллистической кривой" снаряды будут лететь за угол здания, а источник огня будет невидим  для противника. После некоторых размышлений преподаватель отверг это предложение, сославшись на артиллерийский Устав, который не предусматривает класть орудие набок.

Тем не менее, повторюсь, такого рода "перлы" стали редкостью, и им на смену пришел вполне "доброкачественный" солдатский юмор.

Теорию ракет читал нам полковник Д. Читал толково, с удовольствием и слегка артистично. Каждые пять минут он отрывался от написания формул, оглядывал аудиторию и ронял полуутвердительно, полувопросительно: "Вопрос?!". И тут же, не ожидая ответной реакции аудитории поворачивался к доске и продолжал выводить очередные формулы, сопровождая  этот процесс комментариями.

Как-то ему все же ухитрились  задать какой-то вопрос. Преподаватель был немало удивлен и поинтересовался на каком основании он ему задан.

Крайне озадаченный студент, скребя затылок, бормотал что-то невразумительное, типа: "Вы же сами просили?" В ответ на это последовало: "Умник, не вопрос я прошу. Это присказка, вводное слово, если хотите- слово-паразит. Но мне оно помогает сосредоточиться... А вообще вопросов быть не должно-курс простой, и объясняю я его доходчиво. Вопрос?!"

Радиотехническое обустройство ракеты и кабин слежения, наведения и пуска преподавал нам небольшого роста сухощавый полковник Р. К студентам относился снисходительно-насмешливо. На занятиях был немногословен. После непродолжительного вводного слова, мы получали у "секретчика" методические пособия  и переходили  к самоподготовке. Полковник же садился у окна, с видимым наслаждением открывал книгу в допотопном потрепаном переплете и углублялся в чтение. Нас разбирало любопытство. Однажды,  мы заглянули в нее. Это были стихи  Перси Шелли на языке оригинала.

Почти все лето после четвертого курса нам предстояло провести в Литве на военных сборах, в ракетном дивизионе войск ПВО. Накануне отъезда, завершая последнее занятие, наш преподаватель радиотехники насмешливо сообщил, что ему выпала честь уведомить нас, что завтра мы отправляемся в лагеря и просьба появиться на вокзале во-время и быть свежими. "Как огурчики!?"-радостно произнес кто-то из наших записных остряков.

Полковник нахмурился, подошел к шутнику и, глядя на него в упор, сердито произнес: "Не нравится мне это сравнение. Сразу же возникает другая аналогия-такой же зеленый и прыщавый"

М

 

ожно любить в той или иной степени родственников, друзей,  женщин, наконец, но любить весь народ, даже свой собственный, как-то не получается. Но мне совершенно непонятно за что можно не любить, более того, даже ненавидеть, какой-либо  народ.

Ксенофобию, и её крайнее проявление-антисемитизм ни оправдывать, равно как осуждать, невозможно. Это как оправдывать или осуждать  чуму, холеру, грипп или другое инфекционное заболевание.  Антесиметизм это тоже инфекционное заболевание. Его носителем является человек. Вирус антисемитизма мутирует, как и вирус гриппа, поэтому трудно подобрать универсальное лекарство. В определённые периоды наблюдаются пандемии антисемитизма, опасные тяжелыми осложнениями. Сыворотка против антисемитизма пока не найдена.

Тема эта неисчерпаемая. Я, например, пытаюсь понять уже много лет в чём причина резкого перехода от довоенной, скажем так, терпимости к евреям к  антисемитизму в конце войны, приобретший оголтелый размах после её окончания. И это несмотря на неслыханные злодеяния нацистов по отношению к евреям.

Дело тут не только в Сталине. Его роль в разжигании антисемитизма достаточно изучена и худо-бедно осуждена. Но откуда возник всплеск "народного антисемитизма"? Причём задолго до убийства  Михоэлса, расстрела антифашистского комитета и дела врачей. Как  писал В.Высоцкий в "Песне об антисемитах": "На их стороне, хоть и нету закона, поддержка и энтузиазм миллионов...".  Мне кажется причина в другом.

С одной стороны, это можно обяснить еврейским наследственным либерализмом и тягой к социальной справедливости и, как ни странно, вытекающей отсюда политической наивностью и недальновидностью. Как говаривал мой дядя: "Почему у евреев длинные носы? Да потому-что их 2000 лет водят за нос". Поясню на примерах. В Прибалтике, Бессарабии и Западной Украине большинство евреев сочувственно отнеслись к советизации этих территорий  . Моя мама много лет подтрунивала над отцом, напоминая ему, как он нацепил на пиджак красный бантик и пошёл встречать Красную Армию.

 Многим представителям титульной нации в Прибалтике, в Украине это не понравилось, и они жестоко отомстили евреям, помогая нацистам в окончательном решении еврейского вопроса. В Бессарабии румыны, уходя, грозили евреям жуткими карами по возвращении, и слово своё сдержали. В период оккупации они зверски расправлялись с оставшимися евреями, наивно полагавшими, что довоенные хорошие отношения с румынами являются для них индульгенцией. В то же время к евреям,  жителям метрополии, румыны относились значительно мягче.

С другой стороны антисемитизм конца войны и последующих лет объясняется, повидимому, нелояльностью значительной части населения бывшего СССР к правящему режиму. Постараюсь аргументировать это несколько пародоксальное утверждение. 

Индустриализация и коллективизация, голод и репрессии никак не способствовали положительному отношению населения, в основном сельского, к сталинскому режиму. Геббельсовская пропаганда учла это и назвала конкретных виновников в СССР: жидов и коммунистов, а во вселенском  масштабе определила альтернативные Германии режимы как жидо-масоно-большевистский заговор. Не надо думать, что эта пропаганда проходила мимо сознания советских граждан. Нацисты имели достаточный пропагандистский опыт и технические средства для идеологического воздействия не только на оккупированных территориях, но и на фронтах, и в советском тылу.

Эффективность этой пропаганды выросла, когда Красная  Армия  вошла в Европу. Солдаты столкнулись с новой для себя  культурой, более комфортным жизненным укладом, непривычно высоким и качественным уровнем жизни. И в массовом сознании крепла мысль, что во всём виноваты евреи. Они разрушили Россию вместе с большевиками, они хотели разрушить и Германию. Гитлер, хоть и сволочь, что "сгоряча" полез на другие народы, но защищать себя и Европу от евреев и коммунистов он вроде бы был вынужден. А то бы они довели весь мир до уровня СССР. А тут ещё советская пропаганда, обрушившись на антикоммунизм Гитлера, обходила молчанием геноцид евреев. По этой большевистской логике тоже получалось, что с коммунистами Гитлер "зарвался", но с евреями... Круг замкнулся. Так в конце войны был заложен базис всенародного бытового антисемитизма- во всех нынешних бедах ищи евреев.

Существует восхитительный анекдот в поддержку этих аргументов. Героя–кавалериста, командующего казачьим корпусом генерала Доватора бойцы любили. После его гибели сидит казачок пригорюнившись и причитает: "Эх убили гады нашего жидка. Хороший был жидок-храбрый, справедливый". И далее, утерев слёзы, суровым голосом: "Ну ничего, когда притопаем  в Германию, всех ихних жидов перережем". Как следует из анекдота, евреи были виноваты ещё до вхождения в Германию. Так что немецкая пропаганда часто осеменяла   уже взрыхленную почву. 

Когда встречаешь на своем жизненом пути евреев, выходцев из Советского Союза, утверждающих, что они не сталкивались там с антисемитизмом, поневоле завидуешь,- как это им удалось. Конечно, в брежневские "застойные" времена антисемитизм  стал изощренее. Его наличие правящая верхушка, чтобы не напрягать мировое общественное мнение,   как могла скрывала. Предыдущий эвфемизм "космополит" сменился на новый "сионист". Отношение к евреям приобрело брезгливо-снисходительный характер.

Ограничивалась возможность работы во многих промышленных и научных отраслях. Создавались искусственные помехи  при поступлении способных молодых людей в престижные высшие учебных заведения. Притормаживался карьерный рост. Евреев нередко обходили наградами и почётными званиями. Однако, все эти унизительные препоны тщательно затушевывались и  ретушировались. Возможно поэтому нынешние пятидесяти летние в суете многотрудной жизни, когда заботы о хлебе насущном отнимали все силы, просто тогда не обращали (или не хотели обращать) внимание на эти "досадные мелочи". Поколение же тех, кому за шестьдесят, в сталинско-хрущевское время сталкивалось с более откровенным  проявлением юдофобства, причём на всех социальных уровнях.

Однако, сопротивляться антисемитским выступлениям следует. Этого требует наше душевное здоровье и, если угодно, человеческое достоинство. Многие меня поймут и не осудят, если скажу, что часто естественной реакцией на юдофобскую выходку или высказывание бывает ошеломление, оторопь, когда логика, аргументация, остроумие куда-то сублимируются и остаётся только дикая ярость и желание бить, бить и ещё раз бить негодяя. В детстве так  и поступал. Эффективность реализации этого желания была невелика, но облегчение приносило, особенно если удавалось пустить "юшку" противнику. Бывало обратное. Уходил с "поля боя",  размазывая кровавые сопли, но униженным  себя не чувствовал: всё-таки я бил первым.

С возрастом реакции на оскорбление не изменились, но ответом часто были униженное молчание и лихорадочные поиски достойного в данной ситуации ответа, который часто находился, когда обидчика уже и след простыл. Ух, как ему от меня доставалось!.., но потом! Что ж, все мы задним умом крепки. В оправдание можно лишь сказать, что юдофоб всегда нападающий. Более того, он готовится загодя, расчитывая застать нас врасплох, что ему часто удаётся.

Но немало ситуаций, когда жертва антисемитского нападения словом, поступком, поведением даёт чувствительный отпор оскорбителю, нередко заставляя его задуматься  и, если не изменить убеждения, то, скажем так, стать осторожнее. Далее поделюсь опытом такого сопротивления, и не только своим. Если задаться целью рассказать о всех эпизодах, имевших место со мной или моими приятелями и знакомыми, то это потянет на солидную многостраничную книжицу. Но так как автор такую задачу пока не ставит, ограничимся лишь некоторыми примерами в жанре или, как сейчас принято говорить, формате иронической прозы.  При этом хронологическая последовательность эпизодов может нарушаться.

Чем тебе лично "насолили" евреи?...

      В бессарабском городе Бендеры национальный, социальный и религиозный состав был достаточно пестрый. В нём мирно уживались евреи, украинцы, русские, болгары, греки и оседлые цыгане;  дворяне и разночинцы, бежавшие от советской власти и осевшие в неголодной Бессарбии, а также жившие испокон веков на задворках российской империи староверы, баптисты, молокане, пятидесятники и другие представители многочисленных ответвлений христианских конфессий.   Титульной национальности было мало. Молдаване предпочитали жить в близлежащих деревнях и сёлах, выращивать фрукты и овощи, давить вино для себя и на продажу.

            Несмотря на подавляющий еврейский процент в населении города антисемитизма практически не было. Горожане свободно общались на идиш, русском, молдавском (читай румынском), украинском языках. В ходу был  "суржик" – причудливая смесь языков и диалектов. Религиозные ходили молиться в свои храмы. Светские обыватели не отказывали себе в удовольствии отведать мацы, пасхальный кулич или фаршированную рыбу.

            Сразу же после войны, одновременно с возвращением в Бессарабию беженцев, преимущественно эвакуированных из этих мест евреев, сюда устремился поток плановых и стихийных переселенцев со всего СССР. В основном это были представители партийной и государственной власти, которым предстояло возглавить строительство бесклассового общества на новых землях, специалисты и "лимитчики" для индустриализации сельхозтерриторий, демобилизованные офицеры, воевавшие здесь и очарованые вино-фруктовым изобилием и, наконец, просто мигранты в поисках более сытой жизни в относительно теплом климате.

Следствием этих  миграционных процессов стал привнесённый извне бытовой антисемитизм. В разговорном общении зазвучало слово"жид". Начали циркулировать легенды о трусости евреев, которые в тылу "защищали Ташкент".

Наш одноэтажный саманный дом, плотно заселенный четырьмя семьями, ничем не выделялся в веренице себе подобных, окаймлявших квартал. Внутри квартала был обширный двор, засаженный фруктовыми деревьями, который многочисленные жильцы на общем собрании весьма хитроумно поделили на участки. Каждой семье досталось по крохотной делянке, на которой росло несколько деревьев. На участках выращивались нехитрые овощи и картошка, что, тем не менее, было подспорьем к столу в те голодные послевоенные годы. Границы между участками в первые годы были условными, но не нарушались. Раз в году весной все жильцы собирались в центре двора, чтобы обсудить накопившиеся претензии, включая пересмотр границ между участками в сторону "справедливого" решения. Сходки были бурные, накал страстей зашкаливал. Особенно возмущались новоприбывшие жильцы. В критический момент кто-то из них начинал обвинять во всех человеческих бедах мировое жидовское сообщество. Толпа ошарашенно замолкала,  и тогда наша соседка, тётя Аня – высокая дородная и красивая еврейка с большими темными неулыбчивыми глазами-подходила к крикуну и негромко, но так, что слышали все, спрашивала:

- Ну, что ты кричишь? Тебе евреи что, в борщ насрали?

Горлопан замолкал, удивленно хлопал глазами и машинально отвечал:

            - Мм-не нет.

            - Ну так чего же ты кричишь?!- удовлетворенно произносила тётя Аня и величаво удалялась. Толпа облегченно вздыхала, быстро решала все вопросы и расходилась до следующей весны.

Следующей весной все повторялоь сызнова, и вновь тетя Аня задавала свой вопрос. Как-то на четвертый или пятый раз, когда тетя Аня направилась к очередному жидоведу, он испугано замахал руками и завопил под общий хохот:

-Аня, не надо! Постой! Мне жиды в борщ не насрали!

Иногда я думаю, как жаль, что среди нас нет тети Ани. Представляю, как на Генеральной асамблее ООН она подходит к бесноватому лидеру Ирана, близко наклоняется к нему и, глядя в упор своими красивыми черными глазами, задаёт ему сакраментальный вопрос. Интересно, что бы он ответил? А может быть это решило все проблемы?

Евреи- нация или нацменшинство?

Вопрос:   Почему у евреев национальная принадлежность определяется по  матери?

Ответ:    Потому что у них с арабами общий отец (Авраам-Ибрахим). Если бы было  наоборот, то количество желающих считаться евреями возросло бы многократно, что создало бы евреям дополнительные проблемы. А им это надо?              

                                                  (Размышлизмы: "Еврейские вопросы" в стиле КВН)

Люди старшего поколения помнят четыре признака нации, скрупулезно перечисленных будущим вождем всех народов. Это общность языка, территории, экономической жизни (экономическая связность) и, наконец, общность психического склада, сказывающаяся в общности культуры. При этом Сталин подчеркивает, что только наличие всех четырех признаков конституирует нацию.  Достаточно отсутствия хотя бы одного из этих признаков, чтобы нация перестала быть нацией.

Итак, дело было в начале 60-х. Огромная аудитория в Ленинградском политехе. Преподаватель курса истории КПСС закончил лекцию для всего потока о марксистком  (читай сталинском) определении нации. Из глубины амфитеатра  раздаётся вопрос:

- А кто в таком случае евреи?

Преподаватель, по иронии судьбы, тоже еврей, быстро отвечает домашней заготовкой:

- Они не подходят под определение нации и являются нацменшинством.

В аудитории недоуменная пауза.

- А как же Еврейская автономная область?- следует очередной вопрос.

Преподаватель озадачено отвечает:

- Но там же евреев мало. Большинство живет вне области.

По аудитории прокатывается лёгкий смешок.

-А армяне-нация?-слышится голос с характерным кавказким акцентом.

-Армяне-нация!-уверенно отвечает лектор.

-Но нас в Армении тоже меньше, чем живет армян в других странах,- полувопросительно, полуторжествующе заканчивает тот же голос.

-А как быть с Израилем?-русоголовый представитель титульной национальности в первом ряду вопросительно смотрит на доцента.

- Но в Израиле живут израильтяне, -отчаянно восклицает преподаватель.

-Угу!-бубнит кто-то сверху.- В Америке – американцы, в Франции –французы, а у нас  советские люди, -заканчивает он под дружный смех студентов.

            Спасительный звонок прервал дискуссию. Окончательно сбитый с толку преподаватель пообещал проконсультироваться на кафедре и дать ответ на этот животрепещущий вопрос при следующей встрече.

            Однако, вопреки ожиданиям, на  очередном занятии он как ни в чем не бывало приступил к изложению новой темы.

-Так как же насчет евреев?-прервала его насторожившаяся аудитория. Слегка смешавшись, упавшим голосом лектор сообщил, что после длительного обсуждения кафедра "истории КПСС" решила, что евреи в настоящее время тоже нация.

            Еврейская часть аудитории торжествовала. Представители "старых" наций шумно поздравляли неофитов. Преподаватель, в единочасье превратившись из нацменшинства в представителя нации, растеряно молчал.

(Продолжение следует)

Кто будет заведовать теоретическим отделом?

                  Вопрос: Почему невинно убиенный большевиками император Николай 2-й, почитается в России "квасными патриотами", как русский император, несмотря на наследование только 1/256 русской крови? В то же время отпрыск русско-еврейских родителей для них жид пархатый, несмотря на наличие 50 процентов русской крови?

                            Ответ:  С точки зрения "квасных патриотов" еврейская кровь является сильнейшим растворителем. Даже если она присутствует в ничтожных количествах она "растворяет" без остатка все другие составляющие.
(Размышлизмы: "Еврейские вопросы" в стиле КВН)

 

    Молодого талантливого доктора физмат наук С. пригласили из Ленинградского физтеха возглавить созданный в начале 60-х годов крупный исследовательский институт. Институт располагался под Москвой и был весьма засекречен. Через какое-то время его предупредили через руководителя первого отдела (отдел в советских учреждениях, отвечающий за режим секретности, прим Г.А.), что мировой сионизм не дремлет и следует весьма дозировано принимать на работу представителей беспокойного народа. Реакция  С. была мгновенной и анекдотичной, и быстро стала известна советской научной общественности. Он спросил в ответ:

-А кто у меня будет работать в теоротделе?

Интересно, что через несколько лет аналогичная ситуация возникла с моим покойным в настоящее время учителем и многолетним другом, крупным ученым, доктором технических наук, Лауреатом Ленинской премии Валентином Евгеньевичем Челноковым, тоже физтеховцем. Его пригласили в Москву на должность заместителя директора по науке ведущего электротехнического института. Через некоторое время начальник отдела кадров намекнул ему, что стоит поостерегаться принимать на работу евреев, которых в институте и так пруд пруди, и якобы неудобно перед иностранцами, посещающими институт. Да,да! Вот такая аргументация.

            Челноков вспылил и потребовал письменного постановления ЦК партии или на худой конец распоряжениеи райкома. Как рядовой коммунист он будет вынужден подчиниться воле партии. Естественнно, этих документов не существовало, и он продолжал принимать на работу толковых сотрудников, в том числе и евреев. Через некоторое время С. и Челнокова освободили от занимаемых административных должностей за строптивость и не только кадровую. Они вернулись к успешной научной детельности; С. в этом же институте, а Челноков в родном физтехе. Евреи, принятые ими на работу продолжали трудиться на своих должностях. На них расространялось "тройное правило"- не принимать, не увольнять и не продвигать.

       К сожалению, примеры столь высоких по тем  временам  принципиальности и гражданского мужества были скорее не правилом, а исключением.

Евреи не любят сельское хозяйство

Весной, перед окончанием девятого класса, в школу пришел министерский циркуляр, предписывающий направить персонально автора этих строк в Кишинев для включения  в состав группы молдавских школьников, поощренных за ударную работу в колхозах и совхозах поездкой в Москву на Всесоюзную сельскохозяйственную выставку (ВСХВ). (Потом она сменила аббревиатуру на ВДНХ, теперь на ВВЦ. Прим. Г.А.). Конкретная причина моего поощрения не указывалась. Можно было только догадаться, что за новый сорт пшеницы.

            Если бы меня сегодня официально включили в экспедицию на Марс, я был бы, вероятно, менее потрясен, свалившейся на меня удачей, чем тогда. Ведь по тем временам  поездка в Москву на ВСХВ еврея из провинциальной школы считалась "ненаучной" фантастикой.

В шестом классе я увлекся ботаникой и физикой одновременно. Однако, мичуринские опыты, которые я осуществлял в домашнем саду и на пришкольном участке были длительными и не давали ощутимого эффекта. Генетика тогда ещё была под запретом, хотя после смерти Сталина прошло уже два года. Учитель ботаники однажды показал, как выглядит клетка лука под школьным микроскопом, объяснив её составляющие: оболочка, протоплазма и ядро. На мой вопрос, что в ядре, он испугано округлил глаза и попросил больше никому не задавать этот вопрос.

            Физика же подкупала меня описательной ясностью и математической  точностью постулатов и законов,   раскрывающих сущность, окружающей нас, как говорили  тогда, неживой природы.

Получив на летние каникулы ключи от физического кабинета и "живого уголка", я все свободное время проводил там, возясь с оставленным на мое попечение различным зверьем , а также ставя  различные физические опыты,  опережавшие школьную программу. Однажды, зачарованный источником высокочастотных колебаний, "зажигающего" на расстоянии стеклянное кольцо, заполненное неоном, предложил учителю ботаники облучить семена пшеницы, обычно выращиваемой на школьном опытном участке. Несколько удивленный предложением, он обсудил его с учителем физики и работа закипела.

Семена яровой пшеницы  облучили и посеяли на опытной делянке. Рядом, как и положено, засеяли необлученными семенами контрольную делянку. Эксперимент был зарегистрирован в местной семеноводческой станции. Последующий уход за растениями был возложен на меня. Вот когда в полной мере познал тяжкий крестьянский труд: прополку сорняков голыми руками, рыхление почвы тяжелой мотыгой под палящим молдавским солнцем, жатву серпом и молотьбу старинным орудием -цепом. Попытка привлечь к полезной трудовой деятельности соседку, плотносбитую хохлушку, окончилась неудачей. После двух посещений пришкольного участка она наотрез отказалась заниматься этим "рабским трудом".

Уже в период вегетации "экспериментальные" колосья обгоняли в росте контрольные, а обмолот показал значительную прибавку урожайности в пересчете на гектар. В течение последующих двух лет отборные семена облученных родителей высевались на опытной делянке и устойчиво давали рекордный урожай . Летние каникулы после восьмого класса были потрачены на завершающий эксперимент, после чего семеноводческая станция оформила создание нового сорта пшеницы, присвоило название и номер, а также выдала школе сертификат, где в соавторах вместе с учителями биологии и физики значилась и моя фамилия, чем был весьма горд.

Группа, отправлявшаяся в Москву, за исключением меня, состояла из сельских школьников молдаван в возрасте от12 до16 лет. По-русски они говорили плохо. В Москву были направлены в качестве поощрения за помощь своим родителям, старшим сестрам и братьям на колхозных полях и фермах, за сбор колосков и другой нелегкий крестьянский труд. Руководителем делегации был директор сельской школы, робкий молдаванин, во всем полагавшийся на своего заместителя. Заместителем была преподавательница биологии одной из кишиневских школ, громогласная русская дама с ярконакрашенными губами и высветленными перекисью волосами, тщательно уложенными по тогдашней моде огромной копной на голове. В народе эта прическа носила название "вшивый домик", так как для сохранения формы данное сооружение обычно не расчесывалось несколько дней.

Грубая, вульгарная и самоуверенная заместительница не пришлась по душе всем, но власть захватила полностью, оставив официальному руководителю декоративные функции.

С первой переклички я стал для неё главным объектом повышенного внимания. Огласив мою фамилию, и для верности, после недоуменной паузы, повторив её, она потрясенно уставилась на меня.

-Ммм!... Это с каких пор жиды занялись сельским хозяйством?- не стесняясь и не скрывая от окружающих своих чувств, удивленно произнесла она.

Вопрос был риторический и ответа не требовал. Однако, за ним последовал конкретный вопрос:

            -Как ты вообще сюда попал?

Заикаясь от неслыханной обиды, я пробормотал что-то про министерскую разнарядку. Пошуршав бумагами и проконсультировавшись с руководителем, она не глядя на меня продолжила перекличку. Я понял, что это только начало и не ошибся. При посадке на поезд она улучила момент, наклонилась к моему уху и ,злобно ощерясь, прошептала:

-Скажи,жид, кому в министерстве твои родители дали деньги, чтобы  послали тебя  в Москву?

Тоска охватила меня и захотелось назад, домой. Но поезд уже отбивал на стыках ритм своей заунывной дорожной мелодии.

И всё же  главное было впереди. Пользуясь  своей властью и вконец осатанев, это педагогическое недоразумение начало вымещать на мне свой зоологический антисемитизм. Выражалось это в бесконечных пустых придирках, атисемитских рассуждениях об еврейской натуре, неуклюжем пародировании еврейской картавости. Всё это нагло делалось на глазах у группы и её руководителя, которые в душе ее недолюбливали, но не протестовали. Если её не было рядом они подходили, жали мне руку, обнимали и говорили:

            -Не обращай на неё внимание. Ты хороший жидан.

Как не парадоксально, но в этом случае  эвфемизм "жидан" меня не оскорблял. Я знал, что в молдавском языке, особенно в селах, слово "еврей" практически не употреблялось. Его заменял без всякого оскорбительного смысла  "жидан". Сравните "молдаван", "цыган".

            Так продолжалось все десять дней моего пребывания в Москве. В результате, ни выставка с её уникальными экспонатами, включая полутонного хряка с мошонкой, как вымя у коровы-рекордистки, ни Москва с её советскими "небоскрёбами", ни мавзолей, с тогда ещё лежащими рядышком двумя вождями всего прогрессивного человечества, ни встреча с моим любимым с детства великим Самуилом Яковлевичем Маршаком -ничто не всколыхнуло меня.  Все чувства атрофировались, остались только ненависть, бессилие и ощущение полной незащищенности.

            Наступил предпоследний день нашего пребывания в Москве. В этот день по плану должно было состояться вручение наград особо отличившимся  участникам выставки. Наша группа "юных натуралистов" также была приглашена принять участие в церемонии награждений.  

          Большой зал заполнен передовиками сельского хозяйства- это их назовут потом "маяками". Многие при орденах. Несмотря на лето, и мужчины и женщины в строгих черных костюмах. На их фоне мы чувствуем себя неуютно в нашей разношерстной потертой одежде.

Награждение идет по республикам в алфавитном порядке. Награждают золотыми, серебряными и бронзовыми медалями, вручают грамоты. Время тянется медленно, группа начинает скучать и потихоньку шалить. Наступает очередь Молдавии. После краткого вступления председательствующий называет первую фамилию. Из-за шума её не слышно. Председательствующий просит у зала тишины и повторяет.

Все вдруг изумленно слышат мою фамилию, а также солидно звучащие следом имя и отчество. Смотрю на одногруппников и вижу на их лицах  удивление и радость. Несколько рук выталкивают меня в проход. Ничего не видя перед собой я бреду к сцене. Председательствующий рассказывает о важности для сельского хозяйства страны выведенного мной сорта пшеницы и вручает золотую медаль и свидетельство о награждении. Я возвращаюсь. Группа в восторге вопит и тискает меня. Групповод радуется и недоумевает почему высокие чиновники перед отъездом его не предупредили. И тут я вижу ЕЁ. Она смотрит на меня в упор, что называется затравленными глазами. Все её базовые постулаты пошатнулись. Группа бросает на неё откровенно торжествующие взгляды. Я же не чувствую ничего, только страшную усталость и желание побыстрей оказаться дома. В течение трех последующих суток мы с моей мучительницей не встречались. В поезде она откровенно избегала меня . Однако, когда поезд прибыл в Кишинев,  и началось прощание, она подошла ко мне и почти шепотом произнесла, облегчено вздохнув:

-Я поняла в чём дело. У тебя есть блат (протекция, прим.Г.А.) на выставке. А  жиды всегда друг другу помогают!

Свидетельство  о моем награждении золотой медалью ВСХВ я храню до сих пор, а медаль, оставленная на память родной Бендерской школе №1, наверное канула в Лету.

Если еврей, значит...рогат!

Вопрос:     Какая связь между Ивановской областью и Израилем?

Ответ:    Израиль занимает часть территории древней земли Ханаан, на которую по указанию Бога переселился праотец Авраам. Древнееврейское имя Иоханаан (дар божий)- имя ставшее прародителем многих современных имен: Иоанн, Иоганн, Ион, Джон, Жан, Джованни, Хуан, Ян, Юхан, Вано, Ованес и др. В том числе "исконно русского" имени Иван.             
(Размышлизмы: "Еврейские вопросы" в стиле КВН)

Летом 1972 года я руководил сплавом на байдарках по живописной реке южного Урала с коротким названием Ай. После одного из переходов,  мы решили устроить ночевку на краю башкирской деревушки, примостившейся на пригорке прямо у реки.  Пока группа устраивалась на ночлег, я решил сходить в деревенскую лавку прикупить нехитрую снедь. На обратном пути присел на лавочку у стоявшей на околице хаты полюбоваться на закат. На ней уже расположилась бабулька, по-видимому хозяйка дома. Закат её явно не интересовал. Она какое-то время  с любопытством наблюдала за хлопотами моих сотоварищей, потом, повернув ко мне редкозубое, морщинистое лицо спросила:

            -Вы кто, геологи?

            -Нет, бабушка, мы туристы.

         -А чем вы отличаетесь от геологов? Они тоже в палатках живут и по рекам шастают, -поразмыслив, полувопросительно полуутвердительно произнесла она.

      -Ну если с этой точки зрения, то ничем. Только геологам походные трудности компенсирует государство, а туристы платят свои кровные денежки, чтобы приобрести эти трудности, - пошутил я.

            - А зачем?-не приняла шутку старушка.

            -Не знаю, бабуля,- в тон, серьезно ответил я.

Мы опять замолчали. Было тихо. Солнце огромным красным диском уперлось в луг на противоположном берегу.

            -Послушай, милок, а кто такие явреи?

            -Кто?, Кто?, - недоуменно переспросил я.

            -Ну, явреи,-повторила она.

        -А-а! Евреи. Так это народ такой. Как русские, татары, башкиры там,- начал я перечислять местные народности, полагая, что бабке это будет понятнее.

            -Нет! –Она  прервала меня. – Явреи не такие. Они рогатые и страшные.

            -Да, ты что, бабуля!-возмутился я.- Вот я, например, еврей.

Бабка скептически оглядела меня и безаппеляционно изрекла:

            -Нет! Ты не яврей! У тебе рогов нет, и ты совсем не страшненький.

            -Ну, ладно! И на этом спасибо,-засмеялся я, и мы распрощались.

Я поспешил вниз, предвкушая удовольствие, которое доставлю группе у вечернего костра.

                                        (Продолжение следует)

 

ХРОНИКИ

С

обранные под этим названием истории образуют некую "мозаику" событий, участником, свидетелем или современником которых был автор. Ироничные, а порой и драматичные, они, надеюсь, внесут свой небольшой вклад в осмысление жизни и судеб моего поколения.


Оставь надежду всяк сюда входящий...

Историю КПСС (Коммунистической партии Советского Союза, прим. Г.А.) нам читала доцент М., красивая женщина с яркокрасной помадой на губах и хриплым от неумеренного курения голосом. Лектором она была отменным, читала увлеченно. В стране была хрущёвская "оттепель", сталинский "Краткий курс истории ВКП(б)" был отменён, а новый учебник ещё не свёрстан.  

Я не разделял её увлечения, конспектировал наспех и, в основном, занимался нанесением на картонную обложку общей тетради изречений на латинском и других языках с обязательным переводом на русский. Раз в неделю, в перерыве между лекциями, М. собирала наши конспекты и наскоро проверяла наличие в них хоть какого-то рукописного текста. Делалось это скорее для острастки, и со временем стало рутинным  действом. 

Однажды, после очередной проверки она попросила меня задержаться. Когда аудитория опустела, М. ткнула пальцем в обложку моей тетради и спросила, что сие означает. Слегка снисходительно ответил, что это древнеримские и средневековые хрестоматийные сентенции.

-Это я вижу,- раздражено сказала она.- Я спрашиваю про ЭТО.

Её палец уперся в предложение- "ОСТАВЬТЕ НАДЕЖДУ, ВХОДЯЩИЕ СЮДА", следовавшее в скобках за итальянским оригиналом.

-Это надпись над вратами ада в "Божественной комедии" Данте, - начал пояснять и вдруг осёкся. Испарина прошибла меня. Ниже большими печатными буквами было написано ИСТОРИЯ КПСС. Я поднял на М. глаза. Она грустно смотрела на меня и протягивала резинку. В этот момент я впервые почувствовал холодок надвигающихся идеологических "заморозков".


Разгибай

Моими сокурсниками в ЛПИ были в основном граждане, так называемого, социалистического лагеря. Особенно много было китайцев. Тогда Советский Союз ещё "дружил" с КНР. После охлаждения отношений, году в 1962-63-м,  их как ветром сдуло. Но в 60-м китайцев совместно с представителями других стран "народной демократии"   обиталось в общежитиях едва ли не больше коренных граждан. В соседней комнате жили два румына: Юлиан и Флоря. Юлиан, житель Бухареста, был любитель слабого пола, не дурак выпить и неплохо играл в преферанс. Учился он средне. Его сожитель, напротив, был стеснительный деревенский увалень, который с трудом осваивал быт советского студенческого общежития.

Одна из проблем была-освоить азы преферанса. Они давались ему с трудом, как и русский язык. Коллеги не желали тратить время на обучение слегка заторможенного румына, тем более играть с ним в паре. Я сжалился над ним и, пользуясь некоторым владением молдавского (читай румынского) языка, занялся, между делом, его обучением и, даже, иногда брал его своим напарником, что, впрочем, имело для меня плачевные финансовые последствия. 

Со временем он стал довольно бойко играть, но по-прежнему был благодарен мне за науку и иногда приходил проконсультироваться на предмет многочисленных идиом в русском языке. Как-то, в разговоре, он смущённо спросил, что означает  слово "разгибай". Не подозревая подвоха, я  объяснил, что это повелительное наклонение от глагола "разгибать" и начал раскрывать суть этого глагола . Флоря, уныло прервав меня, заявил, что смысл вероятно другой, потому что "разгибаем" его называет напарник после неудачного карточного хода. 

 Быстро сореинтировавшись, я подавил душивший меня смех и, чтобы не разрушить "дружбу братских народов" (думаю, что читатели поняли в данном контексте о каком слове идет речь) заверил подозрительно слушавшего Флорю в невинности этой идиомы, означающей некую досаду. Думаю, что Флоря мне не поверил, так как после этого наши доверительные отношения дали трещину. Вскоре его земляк, Юлиан, был отчислен за неуспеваемость. Флоря же, успешно завершив обучение, через несколько лет также вернулся на родину. 

Лет через десять  я встретил его в Москве на одном из совещаний по экономической вззаимопомощи тогдашних соцстран. В лощеном, с иголочки одетом господине я с трудом узнал прежнего простоватого увальня Флорю. Безукоризненная русская и английская речь, прекрасные манеры. Оказывается он уже много лет работает в румынских зарубежных торгпредствах, а  последние  несколько лет в Москве. За бутылкой коньяка в баре я не удержался и спросил, хочет ли он сейчас узнать истинный смысл слова "разгибай". Он прервал меня, попросив не трудиться, так как теперь прекрасно знает эту идиому, и с представителями неисчезающего международного племени "раз...баев" ему приходилось не раз сталкиваться и не только в Румынии и Советском Союзе. Мы посмеялись и расстались похоже уже навсегда.

 
Бродяга и Шопенгауэр

Начало 60-х, 8 марта, 6 часов утра. Питерский трамвай везёт нас с приятелем на стрельбище. В соответствие с требованиями институтской военной подготовки мы должны сделать три выстрела из боевой винтовки, чтобы получить зачёт. В трамвае немноголюдно. Несколько женщин дремлют, направляясь на службу - 8 марта тогда был "рабочим праздником". На одной из остановок в вагоне появилась странная личность. Пассажиры оживились. Было трудно не обратить на него внимание. Несмотря на рань он был изрядно подшофе, хотя глаза его весело и трезво поглядывали по сторонам. Выдавал лишь густой запах спиртного и характерное покачивание. Одет он был даже по тем небогатым временам скудно. Короче, как принято сейчас определять, это был бомж. Но оживление вызвало не это. Широкая улыбка незнакомца открывала два ряда золотых коронок, что тогда считалось признаком состоятельности или, на худой конец, принадлежности к высшей криминальной иерархии, на которую, впрочем, он вряд ли тянул.

Весело оглядев вагон и установив свой взгляд на нас с приятелем, вошедший завопил:

-А, студенты!?...М-м-м!.. Расскажите-ка, любезные, теорему Коши!

Ошарашенные мы забормотали, что теорем у него много, что мы только начали изучать матанализ.

- Понятно,- прервал нас бродяга и перечислил с десяток теорем, формул, задач, неравенств, уравнений, условий и распределений, носящих имя великого математика. Насладившись нашей реакцией, он кратко, но толково изложил суть одной из теорем, после чего потерял к нам интерес и переключился на оживившихся женщин.

-Милые дамы! Сегодня ваш праздник,-дурашливо произнес он и продолжил:

-Но что говорил Шопенгауэр? "Только мужчина с омраченным половой страстью разумом мог назвать прекрасным полом эти низкорослые, узкоплечие, широкобедрые и короткобедрые создания ."

Дальше бомжа понесло. Он цитировал Ницше:

-Мужчина творит свой образ женщины, а женщина образует себя по этому образу... Занятия наукой — срам для любой настоящей женщины... Женщина научается ненавидеть по мере того, как разучается очаровывать...

И далее, что думали о женщинах Ларошфуко, Монтень и другие славные, но малоизвестные нам и не рекомендуемые тогда для прочтения философы прошлого. Мы сидели вконец подавленные эрудицией бомжа. А он продолжал развивать тему:

-А вот Энгельс в своей работе "О происхождении семьи, частной собственности и государства" пишет...

Что написал Энгельс о женщинах мы не дослушали, так как трамвай подкатил к нашей остановке. Увидев, что мы поднялись, золотозубый прервался, щелкнул каблуками изношененных ботинок, коротко кивнул и представился:

-Бывший ректор Горьковского университета, бывший секретарь Горьковского обкома Леша Н.

Трамвай остановился, и мы вышли.

            Вечером того же дня, стоя в очереди за портвейном в соседнем с общежитием магазине, я рассказал про утренюю встречу моему соседу по комнате. Мужчина лет сорока, стоявший за нами и явно прислушиваясь к рассказу, вмешался в разговор. Извинившись, он поведал, что в прошлом он учился в Горьковском университете, правда сразу после войны, и не помнит такого ректора и секретаря обкома. Но ходили слухи о молодом  талантливом  довоенном преподавателе математики. Его лекции по математике собирали слушателей даже непрофильных специальностей. Вроде он был также внештатным членом обкома партии. Подвело его увлечение Ницше, Шопенгауэром и другими философами "нематериалистами". Ещё до страшного 37 года  он был осужден. Вышел на свободу после войны. Жена с ним, как положено было тогда развелась, коллеги от него отвернулись. Взять на работу в  университет, даже на мизерную должность, начальство не рискнуло. И он снова сгинул, как думали тогда, навсегда. А он  почти через 15 лет, похоже,  опять появился. На этот раз в Питере. А может быть это не он? Кто знает? 

 

О сленге

Середина 70-х. Москва. Разгар зимы. На стоянке такси лязгает зубами длинноволосый хиппи с такими же тремя посиневшими легкоодетыми подругами. Подкатывает такси. Хиппи наклоняется к окошку водителя, и происходит следующий диалог:

-Водило, дотрясёшь до чучела?

-До Карла Маркса* что-ли? – после короткой паузы спрашивает таксист.

-Зеркально!!!-восхищенно восклицает хиппи и, обернувшись к подругам, командует:

-Мётлы! Падаем в телегу!

В пору моей молодости и зрелости сленг и мат (или, как сейчас говорят, табуированная лексика) существовали в СССР в устной форме. Замечательные писатели: Аксёнов, Гладилин, Лимонов, Юз Алешковский, Галич и другие достаточно успешно пользовались ими  на страницах своих , в основном, написанных в эмиграции литературных произведений. В советской литературе, особенно в периодической печати преобладали штампы и канцеляризмы. В новые времена, благодаря в основном интернету сленг и мат расширили свою аудиторию и перенеслись на экраны в первую очередь компьютеров, не оставив, впрочем, в стороне, аудио, видео и печатные источники информации. Правда количество штампов и канцеляризмов заметно уменьшилось. 

Выдержит ли великий и могучий русский язык очередной натиск? Как он трансформируется? Как говорится , время покажет. Если доживу –увижу.

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
(* В то время в Москве в ходу был вопрос- анекдот: "На площади какого еврея установлен памятник другому еврею, вытесанный третьим евреем?". Имелась ввиду площадь Свердлова, бюст Маркса, выполненный архитектором Кербелем.)

 

Национальные корни "Тумбалалайки"

Во второй половине 60-х годов мы с женой решили провести отпуск  в Ялте. Индустрия внутреннего туризма тогда почти не существовала, и   отдых предполагался "диким", то есть на арендованной на месте жилплощади. Несмотря на обещания, "завербовавшей" нас квартирной хозяйки, мы жили довольно далеко от моря. Утром ноги сами несли нас в сторону моря, но зато вечером мы, пыхтя, взбирались на гору. После основательных  занятий любовью оставалась ещё уйма времени.

Развлечений в Ялте в то время было мало. Единственный ресторан на крыше единственной гостиницы работал в режиме живой очереди. Требовалось не менее часа-полутора отстоять в ней. Кроме того цены в ресторане не соответствовали отпускному  бюджету молодых специалистов и на регулярное посещение расчитывать не приходилось.  Заезжих артистов было мало, тем более в июне.  Гастрольный "чёс" ещё только входил в моду. 

            Однажды нам на глаза попалась свежая афиша о гастролях достаточно популярной тогда эстрадной певицы Маргариты Суворовой. Следует отметить, что в то время популярность певцу создавало не телевидение, а  радио, и имя певицы было, что называется, "на слуху". Решили сходить. Концерт, как концерт. Шлягеры того времени. Дежурные шутки конферансье. Но вдруг я насторожился. Ведущий объявляет исполнение русской народной песни "Тумбалалайка". Я не помню текста этой песни, но запомнил припев:

    Тумбала, тумбала, тумбалалайка,

                Тумбала,тумбала, тумба ла ла.

                 Поёт балалайка где-то в Клондайке

                 Русская песня на чужой стороне.

Понятно, что такой безаппеляционный плагиат нас задел и ещё раз напомнил о наличии в "братской семье народов Советкого Союза" элементарного антисемитизма, отказывающем музыкальному народу в праве на авторство собственных песен.

После распада СССР "справедливость"  в конечном счете восторжествовала. Кобзон, Шифрин, ансамбль Турецкого и другие певцы еврейской и нееврейской   национальности начали довольно часто исполнять песню на радио и телевидении. Причем в оригинале, на идиш. Были выпущены пластинки с песнями неподражаемых сестёр Берри, едва ли не впервые открывшие советским любителям народных  песен ещё в 1959 году во время своих единственных гастролей в СССР, что "Бублички", "Купите папиросы", "Тумбалалайка"- это еврейские песни, в оригинале созданные еврейскими авторами.

Хотел на этом закончить, но что-то меня остановило. Полез в интернет и увидел огромное количество текстовых римейков "Тумбалалайки" на различных языках. Еврейская народная песня о русском народном музыкальном инструменте стала международным хитом. Ну что еще можно пожелать песне. И тогда подумал, а может прав  Твардовский "...И кому какое дело- кто играет, чья гармонь."

 

 

Моему учителю, Нобелевскому лауреату
Жоресу Ивановичу Алфёрову, посвящается

 

 

Г

де-то на четвертом году обучения в Ленинградском Политехническом Институте нашу студенческую группу оповестили, что новый курс  "Применение полупроводников"  будет читать научный сотрудник "физтеха" Жорес Иванович Алфёров. Было это в начале 60-х годов прошлого века. Помню в восторг нас привело непривычное сочетание имени и отчества. Впрочем, первое знакомство нас слегка разочаровало. Пришел мужик "в летах" (понятно, что в двадцать лет  возрастная разница драматически преувеличивается), в слегка помятом костюме, с копной растрёпанных волос. Голос "левитановский" (для тех, кто помнит знаменитого советского диктора), глаза живые, весело поблескивающие ("закладывает за воротник"- пришли к выводу в "курилке" "знатоки"). Читал он хорошо, только очень торопился и все время поглядывал на часы. Через много лет я рассказал Жоресу о наших  первых впечатлениях. Он развеселился и поведал мне, что в те годы только женился, а денег не было ни шиша.

    Я, относительно молодой кандидат наук, "мелконаемный сотрудник" (так шутливо именовался тогда "младший научный сотрудник" или сокращено "м.н.с"- прим. автора) - посмеивался Жорес. – читаю вам лекцию почасовиком за полтора рубля, а сам только и думаю, где бы еще подзаработать. И потому вид у меня был не «алкашный», а скорее голодный и крайне озабоченный.

Несмотря на относительно невысокий должностной статус, он уже успел сделать к тому времени довольно много в полупроводниковой науке, особенно в её техническом приложении.В начале 50-х ещё студентом Ленинградского Электротехнического института принимал участие в работе над первым отечественным транзистором.

            К тому времени американцы опубликовали сообщение о создании миниатюрного полупроводникового транзистора, мгновенно готового к действию и заменяющего тогдашние вакуумные лампы – эти громоздкие триоды, тетроды, пентоды..., с их длительной подготовкой к действию после включения и переводом значительной части электрической энергии  в бесполезное тепло.

После этих публикаций, не содержащих по сути никаких технологических сведений, в СССР также были запланированы работы, разумеется секретные, по созданию отечественного транзистора. Задание на его разработку было направлено одновременно в три научных учреждения, одним из которых и был Ленинградский Физико-Технический институт (ЛФТИ). Молодому студенту повезло поработать в той группе, которая мастерила первый транзистор. Как его создавали – это отдельная эпопея. Только создали его в срок. И даже изготовили в начале 1953 года подарок "лучшему другу советских учёных" - миниатюрный радиоприемничек   на двух транзисторах . Оценить подарок  Сталин уже не смог по известной причине. Германиевые и затем кремниевые транзисторы, как и предполагалось, внесли революционный вклад в развитие мировой цивилизации, а их американские первооткрыватели  были удостоены Нобелевской премии.

Участие в разработке транзистора было прекрасной научной школой, но вряд ли думал тогда молодой  неофит, что пройдёт с десяток лет, и он займётся совершенно "экзотическим" в то время направлением в полупроводниковой науке и технике, которое  через несколько десятков лет совершит переворот в первую очередь в информационном обеспечении мировой цивилизации, а он сам получит международное научное признание, и его заслуги будут оценены Нобелевской премией.

В те далёкие годы, став научным сотрудником прославленного института, которым руководил "отец русских полупроводников"- Абрам Фёдорович Иоффе-"папа Иоффе", как величали его заглаза ученики и коллеги, Жорес стал заниматься силовыми германиевыми диодами, предназначенными для "выпрямления" сотен и тысяч ампер переменного тока. В конце концов он изготовил эти диоды и довёл их до промышленного изготовления. Достижение по тем временам огромное. Особенно нуждались в них подводные лодки для зарядки аккумуляторных батарей. Привожу  один из запомнившихся мне рассказов Алферова о его тогдашних взаимотношениях с подводным флотом.

Фундаментальный вопрос

            Не дожидаясь промышленного освоения германиевых диодов, которое как обычно продвигалось неспешно,  несколько лодок на Северном флоте оснастились выпрямителями, употребив для этого опытные диоды, изготовленные  в "физтеховской" лаборатории. Выпрямители  работали  нормально. Претензий к диодам не было. Но изредка случались какие-то происшествия. Тогда из Североморска летела в институт телеграмма -"молния" с просьбой командировать Жореса Алфёрова (и только Алфёрова!) для расследования  причины аварии, а также прислать с ним парочку диодов на замену вышедшим из строя,. Приходилось лететь. Жорес паковал в повидавший виды чемоданчик диоды с  охладителями и необходимый инструмент. В придачу брал бутылку казенного спирта (всё-таки там "сухой" закон). Полёт из Питера в "закрытый порт" Североморск  на тихоходном Ли-2 был долгим. Свободное пространство  для ручной клади в этом самолёте практически отсутствовало. Алфёров ставил свой чемоданчик в проходе (это был его, как сейчас говорят, "прикол") и задремывал в кресле. Через какое-то время, кто-то из экипажа, направляясь в туалет, натыкался на чемоданчик.

- Это что за м...к  поставил здесь свой баул?

И далее следовал со всего размаху пинок  ногой. Фибровый потёртый чемодачик, хоть с виду был неказист, но тяжёл-килограммов так двадцать. Раздавался дикий вопль. Под смех пассажиров, матерясь и прихрамывая,  несчастный скрывался в туалете. Чемоданчик стоял не шелохнувшись, а шутник делал вид, что он спит.

            Как правило, причиной большинства поломок был "человеческий фактор". К примеру, причина одной из аварий стала понятной, как только Жорес вошёл в аккумуляторный отсек- на шинах аккумулятора остался отпечаток гаечного ключа. Какой-то балбес положил ключ туда, где ему никак нельзя было лежать.Сам ключ под действием мощного тока испарился. Но такого короткого замыкания выпрямители выдержать не смогли, сгорели.  

            Обычно, после установления причины ЧП и замены повреждённых диодов лодка на пару часов выходила в море для проведения "натурных" испытаний. Завершал успешные испытания небольшой фуршет, где и оприходовалась, припасенная  гостем бутылка. После дежурных тостов за военморфлот в целом и северный флот в частности, за советскую науку и её талантливого представителя  офицеры, захмелев, ставили  Алферова в тупик "хитроумными"  вопросами из области физики, например таким:

-Вот ты , Жорес, физик!.. Всё знаешь!... Тогда скажи, что возникает раньше ток или напряжение?

За что Алфёров получил Нобелевскую премию?

Путь к «Нобелевке» был долог и сложен. На самом деле, до Алферова и Кремера была масса работ, в которых рассматривался контакт двух полупроводников с разными химическими свойствами (гетеро-переход). Но когда пытались, например, соединить кремний с германием, ничего не получалось. Теория такого контакта экспериментально не подтверждалась из-за множества дефектов в области контакта этих полупроводников. Дело в том, что при соединении двух полупроводников с разным расстоянием между атомами кристаллической решетки, возникают механические напряжения на границе, и как следствие дефекты и даже трещины. Алферову с его командой единомышленников удалось найти два материала, которые обладают близкими параметрами решётки и вывести закон, определяющий границы совместимости.

            Главным в характере Алфёрова была вера. Вера в свое дело, в правильность выбранного направления. Он занялся гетеро-переходами, когда никто в них не верил. Сколько раз хотели прекратить работу его группы, закрыть финансирование. Почти никто не верил в практическую перспективность исследований Алферова. Все считали, что найти совместимые материалы для гетеро-переходов невозможно. Один из крупнейших исследователей в этой области – Андерсон – назвал свою же теорию "идеальных" переходов «красивой игрушкой». Правда, после одной из международных конференций, где Алфёров и его коллеги представили несколько "сенсационных" для того времени экспериментальных докладов, он публично отказался от своей точки зрения.

Искренняя вера для лидера – это все. Без этой веры ни одно дело выгореть не может. В этом смысле такие люди, как Алферов, были всегда для меня поучительным примером. Часто ты не можешь объяснить, почему  продолжаешь верить в какую-либо научную идею, но ты чувствуешь ее правоту каким-то седьмым, десятым чувством, интуицией что ли? По сути дела, за свою удивительную способность твердо верить в себя и дело своей жизни, и получил Жорес Алферов Нобелевскую премию.

Тогда, в начале семидесятых годов, когда уже были сделаны светодиоды и полупроводниковые гетеролазеры , никто и не знал толком, куда их приспособить. Ну, «военка», по обыкновению, обнаружила свою относительно небольшую нишу в этом деле. А в мирной промышленности далеко не сразу нашли применение изобретениям Алферова. Это теперь одна  лишь "лазерная игла", записывающая и считывающая информацию в компакт - дисках дорогого стоит. А светодиоды, которые скоро заменят существующие источники света? Но для этого рывка понадобилось 20-25 лет. 

Однажды Алферова спросили, как он чувствует себя в компании таких знаменитостей, как Эйнштейн, Бор, Планк… Алферов ответил так, как и должен был ответить.

- Бросьте, - сказал он. – Нобелевские премии можно разделить на две группы. Те, кто создавал науку в начале века, несли с собой мировоззрение. Их школа была фундаментом современной науки. Я ни в коей мере не принадлежу к этой группе. Я в компании тех, кто обеспечивал технический прогресс, всего лишь.

В этом весь Алферов. Он всегда точно и правильно оценивал свое место в науке. И в этом его огромность человеческого достоинства и великость учёного.

Ради чего работают ученые?

Материальное благополучие пришло к Алферову значительно позже, чем он его заслужил. До семидесятого года он был кандидатом наук, а ребята в его группе не имели даже кандидатских степеней. Естественно, что все работали почти на энтузиазме. Припоминаю такую забавную байку того времени.

Молодая сотрудница молодёжной питерской газеты получила редакционное задание сделать интервью с молодым нучным сотрудником непосредственно в "храме физической науки" –ФТИ им А. Ф. Иоффе. Согласовав разрешение на посещение с руководством института (государство тщательно охраняло свои научные секреты) и получив пропуск, спецкор начала разгуливать по лабораториям в поисках подходящего субъекта. Её несколько обескуражила малолюдность лабораторных помещений-большинство мест у экспериментальных установок пустовало. Зато научные работники парами или втроём прогуливались по коридору или толпились в импровизированных "курилках" на лестничных площадках, перебрасываясь непонятными научными терминами или живо обсуждая перепетии вчерашнего футбольного матча с участием горячо любимого "Зенита". Наконец, она  обнаружила в одном из помещений подходящую, как ей показалось, кандидатуру. Молодой аспирант вдумчиво разглядывал экран осциллографа, изредка отрываясь от него, чтобы записать свои наблюдения в журнал. Наскоро объяснив ему цель визита и получив согласие на интервью, журналистка в первую очередь поинтересовалась почему народ толчётся в коридорах, а не двигает науку в поте лица на своих рабочих местах. На это аспирант, не отрываясь от экрана, доверительно сообщил, что крутить попусту ручки экспериментальных установок и дурак может. А вот ответы на вопросы: "Что делать? Зачем делать? Как делать? И...стоит ли делать?"   требуют тщательного обдумывания. А ещё лучше посоветоваться с умными людьми, концентрация которых в коридорах "физтеха" необычайно высока. На вопрос газетчицы, а как же он сам, парень процедил сквозь зубы, что вот он как раз уже посоветовался. Наконец, после ряда дежурных вопросов девушка, собравшись духом, задала сакраментальный вопрос:

-Скажите, ради чего вы работаете- ради денег или ради науки?

Молодой человек оторвался от экрана и удивленно воззрился на эту чудачку.

-Послушайте, девушка, у нас в группе ради денег работает наш руководитель, Жорес Алфёров. Он получает 300 рублей. Все остальные работают ради науки.

Кто помнит то время, вероятно уловил иронический "подтекст" этой байки. Сравнительно невысокая зарплата старшего научного сотрудника, кандидата наук, казалась аспиранту или "м.н.с"у с их восьмидесятирублёвым окладом заоблачной и почти недостижимой. И дело здесь не сколько в степени- рано или поздно соискатель её получит. Но если после защиты, он оставался работать в "физтехе", то ему надолго "светила" должность инженера или "м.н.с"а с окладом в районе 150 рэ. Конечно молодой учёный мог после защиты перейти на более оплачиваемую должность в промышленности или в переферийном  ВУЗе, но тогда он рисковал выпасть из "большой" науки. Многие поэтому оставались в "физтехе", долгие годы терпя материальные трудности. Я знавал  всемирно известных учёных, докторов наук, до седых волос работавших на должности "младший научный сотрудник".        

Вообще-то период в советской истории, когда профессорско-преподавательская  и научная  деятельности были не только профессионально, но и материально престижны, длился сравнительно недолго, где-то лет 15, точнее между двумя денежными реформами- 47 и 61 годов. Так как данная тема почти что не освещена в массовых изданиях, постараюсь вкратце восполнить этот пробел. Престиж был обусловлен  тем, что советские философы любили называть"научно-технической революцией". Овладение атомной энергией, космос, реактивная авиация, лазеры, телевидение, полупроводники- всё это работало на престиж научной деятельности. Как уныло отмечали тогда "завистливые" поэты: "Сегодня физика в почёте, сегодня лирика в загоне". Степени и звания "кандидат, доктор наук, доцент или профессор" почитались в народе наряду с "заслуженными и народными артистами". Зарплата "кандидатов-докторов", "доцентов-профессоров" составляла 3000-5000 рублей, что согласитесь было немало в то время,  "когда цены снижали". Учёные жили в просторных квартирах, обставленных хорошей мебелью. Цена, тогда ещё вполне надёжных, отечественных автомобилей "москвич" и "победа" составляла 9000 и 16000 рублей соответственно и вполне была "по карману" деятелям науки, хотя далеко не все покупали авто в личное пользование. Объяснялось это бытовавшим в народе мнением, естественно идущим "сверху", о личной нескромности владельца такого имущества. Это впрочем не распространялось на автомобили, дарованные властью за научные заслуги. Тогда-то и родился вместо слова "автовладелец" странный эвфемизм "автолюбитель", продолжающий существовать в этом качестве в России и в наши дни.

Всё изменилось после денежной реформы. Зарплаты трудящихся "похудели", как и планировалось в 10 раз, однако цены на товары потребления не спешили уменьшиться пропорционально. Начав в СССР построение "коммунизма", Н.С. Хрущёв объявил ряд товаров предметами "роскоши" и сосредоточился на безуспешной попытке догнать ненавистные США по производству "мяса-молока-яиц" на душу слегка отъевшегося после войны населения. Что касется предметов "роскоши", включая автомобили, то было предложено брать их на прокат.  Поэтому цена на многие  товары практически сохранилась, но уже в новом масштабе цен. Так , пришедшие на смену "москвичам-победам" менее надёжные "москвичи – волги" стали стоить те же 6000-10000  но уже "новых" рублей. В ответ на это, а также на сокращение личных приусадебных хозяйств сельскохозяйственный рынок (базар) также ответил  непропорциональным снижением цен на овощи-фрукты. Появился дефицит товаров, который к началу пререстройки стал всеобъемлющим. В обществе стали престижными профессии, распоряжающиеся дефицитом или имеющими к нему доступ. Цены на качественные товары на черном рынке безудержно росли. Пожалуй, только в Советском Союзе существовал феномен, когда цены  подержанных автомобилей превышали цену новых. А что же ученые? Их социальный статус снизился резко, причём не только материальный. Так уж случилось, что власть ещё со времён Ленина, на словах восхваляя отечественную науку, к её труженикам относилась с подозрением. Лишь, как сказано выше, в послевоенный короткий период, скрепя сердце решили, что "лошадь надо кормить" и стали поощрять  учёных материально. Однако, по большому счёту, во все советские и последующие времена власти "яйцеголовых" не жаловали и по возможности старались ограничить их имущественные и интеллектуальные права, ужать под различными предлогами оплату научного труда, умалить ведущую роль ученых в обществе.

Некоторые штрихи к портрету Алферова


Жорес обладал, да и судя по его нынешним телевизионным  выступлениям сохранил то, что на современном языке называется харизмой, но мне ближе старомодное-человеческое обаяние. Несколько раз  слушал разные его доклады: и на тридцать минут, и на три часа. И всегда казалось, что за полчаса он дает не меньше, чем за 180 минут. Он обладает удивительной способностью за любое время изложить суть предмета так, что не создается впечатления недоговоренности, скомканости. На мой вопрос как это ему удаётся, он отшутился, что это у него получается автоматически, так как часто приходится выступать в различной аудитории от академиков до пионеров.  При этом  Жорес отметил, что детям рассказывать о лазерах и гетеро-переходах гораздо сложнее. Дети более вдумчивы и... не спят. Но я думаю, что тут на детей действует его личное обаяние. Вот ещё свидетельство его обаяния, молниеносной оценки ситуации и знания человеческой психологии. Дело происходило в начале семидесятых. Люди моего поколения помнят, что знаменитый прыгун в высоту, олимпийский и мировой чемпион Валерий Брумель, попал в аварию, сломал ногу, но к тому времени уже начал понемногу прыгать. Так вот, знакомство с этим мужественным спортсменом однажды помогло Алферову при весьма забавных обстоятельствах. 

 Когда "Пан-Америка" прощает перегруз?
 
В начале 70-х Алферова пригласили в США. Там его встречал в аэропорту, размещал в гостинице и провожал некий Семен Моисеевич Айваз, который представился, как гражданин Бейрута и Одессы, ара
б по национальности. Ну, встреча прошла без эксцессов, а проводы оказались любопытными. Алферов лекциями в Америке заработал кое-какую сумму и купил квадромагнитофон, диапроектор для демонстрации слайдов на семинарах и разных подарков для родных и друзей- дело то происходило в эпоху  российского, тотального дефицита.  Посмотрел Айваз на его багаж и доверительно зашептал с характерным одесским акцентом: "Пан-Америка прощает перегруз в 5 фунтов, ну от силы -10  а у вас лишнего веса, как минимум, двадцать. Большие деньги придется платить. Сделаем так-магнитофон тяжелый, он пойдет как ручная кладь. Кроме того, под его крышку вы еще набросаете вещичек. Вот у вас и не будет перегруза." А Жорес терпеть не мог таскать с собой котомки. Он заупрямился. И сказал Семену Моисеевичу, что согласен на штрафные санкции. Провожающий пришел в ужас от такой расточительности, отвёл его в сторону и продолжил: "Жорес Иванович зачем вам платить "Пан-Американ" 50 баксов. Лучше на эти деньги у себя дома в магазине "Берёзка" (Были тогда в Советском Союзе валютные магазины под такой вывеской,-прим. автора) купите жене хороший подарок. Поверьте, я провожал дюжину академиков и всяких значительных лиц, и все они делали, как я советовал и сэкономили свои деньги, потому что "Пан-Америка" прощает перегруз в 5-10 фунтов, но не прощает больше."

Алферов оставался непоколебим  и смело направился к стойке регистрации. И на глазах изумленного Айваза спокойно сдал весь свой багаж, о чем-то весело разговаривая с парнем на приемке. Вернулся гость США к Семену Моисеевичу. Тот и говорит:"Жорес Иванович, я провожал и встречал дюжину академиков и всяких значительных лиц, но ни разу компания «Пан-Америкен» никому не простила перевеса. Что случилось?!"

"Дорогой, Семен Моисеевич, вы невнимательны", - ответил Алферов.- "На груди у приемщика бляха с его английской фамилией. Читаем – Брумель. Ну, не может такой человек не знать своего всемирно известного тезку из СССР. Вот я ему и сказал, что мировой рекордсмен уже начал прыгать после травмы. Тут у нас начался заинтересованный разговор. Я признался, что знаком с Брумелем, и американец попросил передать ему большой привет и пожелание удачи. После этого он покидал весь багаж без всякого взвешивания на транспортер."

С тех пор Семен Моисеевич Айваз был убежден, что Жорес Алферов самый выдающийся ученый Советского Союза, о чем он непременно рассказывал всем последующим научным делегациям, прибывающим оттуда в США.

                     (ОКОНЧАНИЕ СЛЕДУЕТ)

 

 

Правда-хорошо, а молчание лучше

В одной из многочисленных в настоящее время статей о трудовом участии немецких ученых в создании атомной бомбы СССР, я прочёл, что они подписывали обязательство в течение 25 лет не рассказывать о том, чем они занимались в бериевских "шарашках". Уехали они в 1953 году. Значит, обет могли нарушить только в 1978 году. Вот когда я об этом прочел, то невольно улыбнулся, потому что сразу вспомнил одну историю, которую поведал мне ещё в 1965 году, тогдашний сотрудник "физтеха",  в дальнейшем лауреат Ленинской премии и ученый с мировым именем, Борис Васильевич Царенков.

            Царенков – человек с превосходной харизмой, рассказчик первоклассный. Он не уступал в этом смысле своему приятелю- Жоресу Алферову-тоже великому мастеру общения. Я тогда был студентом -практикантом и слушал с огромным удовольствием занимательные байки Царенкова. И вот однажды рассказал он историю его поездки, вместе с Алферовым, тогда ещё младшим научным сотрудником, в ФРГ. Подчеркну, они стали первыми учеными, которым было разрешено пообщаться с немецкими коллегами по ту сторону "железного занавеса",  разделяющего две Германии. "Оттепель"- "оттепелью", но поездки ученых за границу были и тогда существенно ограничены, а потому расценивались, как бесценный подарок судьбы.

            Принимал и опекал гостей профессор Риль. Тут уместно привести некоторые данные об этом действительно легендарном ученом.

            В сорок пятом году из Германии в СССР  вывозили, как правило, станки, разного рода оборудование. Только потом сообразили, что главное богатство-мозги, опыт и знания человека. Американцы очистили Германию от ученых в завидном темпе, но удалось и советским оккупационным войскам кое-кого вывезти.

Профессор Николаус (Николай Васильевич) Риль, главный немецкий эксперт по производству чистого металлического урана, был в это время в Берлине, он добровольно согласился помогать своим советским коллегам. Риль родился в 1901 году в Санкт-Петербурге в семье немецкого инженера фирмы "Сименс". Он жил в России до 1919 года и свободно владел русским языком.

О его немалом вкладе в советский урановый проект, говорит тот факт, что в 1949 году, сразу после успешного испытания первой советской ядерной бомбы, среди 18 человек, удостоенных звания Героя Социалистического Труда, наряду Курчатовым, Зельдовичем, Харитоном  был Николаус Риль. В дополнение, Николай Васильевич, как его называли советские коллеги, получил Сталинскую премию, крупную денежное вознаграждение, дачу в Жуковке и автомашину "Победа".

Когда в марте 1953 года умер Сталин, а в конце того же года расстреляли Лаврентия Берия, надобность в содержании германских ученых и инженеров отпала. Поэтому после обращения канцлера ФРГ Конрада Аденауэра к советскому правительству с просьбой отпустить соотечественников на родину, немцам была предоставлена возможность вернуться в фатерланд. Продав дачу то ли Ростроповичу, то ли академику Александрову, Николай Васильевич вернулся в ФРГ и стал профессором Мюнхенского технического университета.

            Именно по приглашению этого видного ученого молодые физтеховцы отправились в ФРГ, как личные гости Риля. Понятно, излишней валютой молодых ученых не загрузили, прибыли они в Германию, "упакованные" в популярные тогда в Союзе плащи – "болонья" и без всякого понятия, как себя нужно вести на "загнивающем западе".

            Риль тактично, внимательно и радушно принимал гостей, водил их по своему институту, показывал новейшее оборудование, знакомил с виднейшими учеными. Много и доброжелательно рассказывал о своей работе в Советском Союзе. Приглашал в рестораны, кормил диковинными блюдами, типа "седло дикой косули". Однажды, на званом обеде в честь гостей очень их выручил, когда нынешние светила мировой науки совсем растерялись, увидев перед собой несколько смен ножей и вилок. Так вот Риль всё сразу понял и приподнял, зафиксировав на секунду, соответствующий блюду столовый инструмент. Сообразительные "мнс"ы повторили увиденное, и уже все последующие манипулирования столовыми приборами  исполнялись по принципу "делай, как я!"

            Перед отъездом гости, отбросив излишнюю дипломатию, решили взять "быка за рога".

- Николай Васильевич,  вот вы так хорошо отзываетесь о своей работе  в СССР, - начали они. – Почему бы вам не написать книгу воспоминаний о том периоде?
Ответ Риля был краток:
     - Если я напишу правду, то здесь меня сочтут коммунистом, а у вас- фашистом.
И усмехнувшись, он добавил.- Лучше я помолчу.

Все эти уже давно не "тайны", включая трудовую деятельность Николая Васильевича Риля на благо советского ядерного оружия, рассказал мне Царенков ещё тогда в далеком 1965 году, задолго до официального разрешения  на их разглашение. Надеюсь, это мое нынешнее "разоблачение" не повредит Борису Васильевичу, ныне здравствующему в Соединенных Штатах.

 Кто важнее- доктор наук или член-корреспондент АН ?

             Однажды я договорился с Алферовым, что он прочтёт лекцию в моей лаборатории. Об этом узнали в смежных научных учреждениях Эстонии и желающих послушать его увеличилось многократно. "Слетелись" физики со всей Эстонии. Алферов тогда был молодым членом-корреспондентом Академии наук СССР.  Пару лет назад Франклиновский институт (США) присудил ему престижную золотую медаль Баллантайна, называемую «малой Нобелевской премией» и учрежденную для награждения за лучшие работы в области физики. Затем следует самая высокая награда СССР – Ленинская премия. Короче, начался стремительный взлёт его популярности.

            После лекции пошли мы в узкой компании отметить приезд Жореса. Направились, как обычно, в Таллиннский  "Клуб инженеров" (по непонятным причинам он был вскоре переименован в "Дом инженеров"). Замечательно  там готовили коктейли на основе тобой же предложенных ингридиентов.

            Вот сидим мы, попиваем коктейли и наслаждаемся  повествованиями Жореса об Америке. А рассказчиком, как я уже упоминал, он был отменным. До отхода вечернего поезда в Питер остается ещё несколько часов. Время есть. Вокзал недалеко. Тут один из моих аспирантов и говорит: "Жорес Иванович, я все-таки сбегаю на вокзал и куплю вам билет. Мало ли, что может случиться перед самым отправлением поезда. Дайте на всякий случай мне вашу книжку лауреата Ленинской премии для подстраховки, а вдруг придется брать из брони".

Алферов протягивает ему свидетельство лауреата, но аспиранту, повидимому, это показалось мало, и он продолжил, намекая на еще одно удостоверение: "А можно я скажу, что беру билет для член-корра академии наук?"

"Ни в коем случае!"- в панике замахал руками Жорес: "Не смейте там упоминать, что я член-корреспондент Академии наук. Лучше скажите, что я доктор, неважно каких, наук. "А это почему?" – удивились все присутствующие.

И рассказал нам Алферов забавную историю. Несколько лет назад отправился он в Тбилиси на научную конференцию. Так уж получилось, что гостиницу он заранее не бронировал. Тем не менее прибыл, добрался до гостиницы уже вечером. Говорит дежурному: "Моя фамилия Алферов". Портье изучает список и пожимает плечами: нет мол такого. "Понимаешь, дорогой" – наклоняется он доверительно к Жоресу. –"У нас научная конференция!.. Большие ученые приехали. Кандидаты и доктора наук, профессора разные. Так что извини, мест нет."

"Как же так?"- растерялся Алферов.- "Я тоже доктор наук, прибыл на конференцию." "Что же ты сразу не сказал? Другое дело совсем!"- говорит дежурный.-"Для доктора наук всегда номер есть." И селят Жореса в шикарные, по меркам того времени, двухкомнатные аппартаменты. Он же послушно затаскивает в номер чемодан, совершенно не понимая, за что ему честь такая.

Но на следующий день появился в этой гостинице известный ученый С. и предъявил свои права на поселение. Портье подтвердил наличие брони у С., но поселять отказался, заявив гостю, что его номер отдан доктору наук Алферову. С. вспылил, стал кричать, что он не какой-то там доктор наук, а член-корреспондент... На что дежурный ответил ему так: "Слушай, члЭн, иды пишы свои корреспонденции. Мы ДОКТОРУ НАУК номер люкс дали! Понимать надо!". Конечно, Алферов чувствовал себя неловко, но с С. у него были хорошие отношения, и все в конечном счете благополучно утряслось.

"С тех пор, - улыбнулся Алферов. – Я очень щепетильно отношусь к использованию этого звания в присутственных местах."

Мы со своей стороны, дружно пожелали ему поскорее стать академиком, что и свершилось через несколько лет. 

  "Делайте, как он говорит, или вы все пойдёте к ...  матери!"

Рассказал мне однажды Алферов любопытную историю, связанную с другим выдающимся физиком, Нобелевским лауреатом,  академиком Петром Леонидовичем Капицей.

В Москве, в Институте физических проблем АН СССР много лет действовал под руководством Петра Леонидовича еженедельный семинар. На нем обсуждались самые интересные и новейшие исследования в области физики. Заседания проводились, кажется в четверг, в семь вечера, чтобы дать возможность участникам семинара из других научных учреждений прибыть во-время. Капица поднимался на кафедру, смотрел на часы и ровно в семь ударял колотушкой по гонгу и произносил своим высоким голосом: "Начинаем очередной...тысячепервый семинар." Доложиться на этом семинаре было очень престижно. Существовало также негласное правило, что вновь избранный по отделению физики член-корр или академик приглашался выступить на семинаре и кратко обрисовать те научные достижения, за которые он был удостоен высокого научного звания. Как правило, никто не отказывался.  Докладчик получал двадцать минут на выступление, не считая ответов на вопросы. После выступления он приглашался на знаменитый "капицевский чай", где у себя в кабинете в узком кругу коллег Петр Леонидович в течение примерно десяти минут интересовался деталями работы. Затем он  удалялся, предоставив возможность оставшимся пообщаться дополнительно. В тот раз, когда, избранный член-корром Алферов рассказывал на семинаре о гетеро-переходах, Капица нарушил правило и задержался на чаепитии часа на полтора, живо интересуясь подробностями этого нового научного  направления. После непродолжительного интервью он расчуствовался (думаю, что и здесь не обошлось без жоресовской "харизмы") и рассказал несколько  историй из своего богатого прошлого. Вот одна из них.

            Было это ещё до второй мировой войны. Капица работал над своим знаменитым "турбодетандером"-высокопроизводительным устройством для сжижения газов, основанном на принципе, что газ, вращая турбину, теряет энергию и охлаждается. Пройдя последовательно несколько турбин он охлаждается настолько, что переходит в жидкое состояние. Таким образом удалось наладить производство в промышленных масштабах трудносжижаемых газов, например кислорода, что потом решило множество проблем на фронте и в тылу.

Но это было потом. А тогда Капица только лишь делал опытную  установку. Петр Леонидович был не только великим физиком-экспериментатором, но и талантливым инженером и виртуозным механиком, - некоторые узлы установки он изготавливал самолично. Мало того, он знал поименно и "поадресно" все зарубежные фирмы, которые потенциально могли быть поставщиками необходимых ему деталей.

И так получилось, что понадобились ему для "турбодетандера" несколько шарикоподшипников, которые в СССР тогда не производились. Капица, как положено, обратился в Наркомат внешней торговли с просьбой приобрести эти самые подшипники, присовокупив адреса соответствующих фирм в Англии и Германии.

Проходит неделя, месяц. Наконец, он получает отписку, выдержанную в лучших бюрократических тонах, за подписью какого-то заместителя начальника Главка этого Наркомата. Получили, мол , письмо и теперь они связываются с другими фирмами, где эти подшипники, вполне возможно, будут стоить дешевле. Вот изучат они этот вопрос и поставят в известность Капицу о результатах. И все это при цене трех подшипников в 5 рублей золотом.

Петр Леонидович прочел отписку, вскипел и начертал в углу следующую "резолюцию": "Делайте, как я говорю, или идите к е...й матери!!!" Когда письмо с этой фразой вернулось  в Наркомат, начальник Главка кровно обиделся, и отнес ответ академика Микояну. Тот тоже не смог верно оценить ситуацию и побежал жаловаться  самому Сталину.

Сталин прочел письмо с ответом Капицы и приказал всем троим: начальнику Главка, Микояну и Капице – завтра быть в его кабинете.

Явились. Сталин в своей манере стал молча расхаживать по ковровой дорожке. Потом остановился у стола, взял письмо, прочел еще раз, положил на стол, подошел к  Микояну, ткнул его трубкой в живот, кивнул на Капицу и произнес: "Делайте, как он говорит, или  все пойдете к этой самой матери!"

На другой день специальным авиарейсом подшипники доставили из Германии. Фрахт обошелся казне в 50 тысяч рублей золотом. До самого первого дня войны все, что заказывал Капица, доставляли на самолетах в срочном порядке, хотя нужды, чаще всего,  в подобных скоростях не было никакой.

Вот типичный пример, когда дисциплинарный кодекс тоталитарного режима вроде бы и приносил свои плоды, но и в этом случае приводил к результатам печальным и непредсказуемым. Осторожный "эконом" – бюрократ мгновенно превращался в перепуганного раба, готового тратить любые народные деньги, только бы не рисковать своим положением, а то и головой.

 

РАССКАЗЫ О СТАЛИНЕ


Из воспоминаний В.А.Гарныка

Виктор Антонович Гарнык – личность легендарная и требует более подробного описания.Здесь я кратко дам его биографию. Был он генерал-директором железнодорожных войск . Боевые и трудовые награды занимали правую и левую половины парадного мундира от генеральских погон до пояса. До войны командовал дорогами в Белоруссии, а с её началом сделал его Лазарь Моисеевич Каганович-"железный" нарком-своим заместителем под №2. Долгие годы Гарнык с Кагановичем не расставался. До самой своей смерти дружил с ним крепко.
Входил Гарнык в сталинское сопровождение. Как известно, вождь летать не любил. Передвигался только по рельсам. Гарнык ему нравился гвардейским ростом и могучим телосложением. Любил он видеть рядом, в пути, Виктора Антоновича...Умрёт Сталин, карьера Гарныка пойдёт на убыль. Завершит он её директором Таллиннского электротехнического завода имени М.И.Калинина. Там я с ним и познакомился. Отношения у нас были разные: то тепло, то холодно. В "теплые" периоды любил мой директор вспоминать былое. О Сталине рассказывал охотней всего, с любовью вспоминал вождя, с уважением, напирая на его особую мудрость, дальновидность и справедливость. Но против воли самого рассказчика выглядели эти истории, скажем так "смешновато-страшновато". Ну что поделать-это История, а её, как известно можно "подправить", но нельзя изменить. Впрочем, судите сами...

Первая установка на соцреализм

Этот случай с "железкой" и сопровождающей службой Гарныка не связан. Рассказал его нашему директору известный драматург Николай Погодин. Погодин и Гарнык земляками были. Оба из Конаково, Тверской области. Первым исполнителем роли Ленина на театре был Борис Щукин в пьесе Погодина "Человек с ружьем". Фильм по этой пьесе случился потом, да и все знаменитые "щуко-ленинские" картины Михаила Ромма-тоже. Премьеру устроили, как раз,после убийства Кирова. Обстановка была нервной. Вся страна искала врагов и находила их благополучно. Для страховки пригласили на генеральную репетицию вдову Ильича. Щукин играл её покойного супруга блестяще, но Крупской спектакль категорически не понравился, даже возмутил крайне и разгневал. Сказала она, что пьеса плохая, чуть ли не вредная, что Ленин был совсем не такой, а каким был не стала распространяться. Ушла, хлопнув дверью. Щукин был убит совершенно. Категорически от этой, крайне выигрышной роли, отказался. Спектакль надо снимать. Слух о разразившемся скандале дошёл до вождя, и он попросил сделать для него ещё одну генеральную репетицию. Сталин любил не только железную дорогу, но и к театру-кино относился нежно. Пришел, сел в средину партера, окружённый свитой. Больше в зале никого не было. Щукин играл как говорится на грани возможного. В антрактах – зловещее молчание. Но все-финал. Опустился занавес. За шумом тяжёлой ткани – пауза, наполненная, нет, не страхом, - ужасом. И тут одинокие, сухие аплодисменты вождя. Ну и свита сразу стала стараться. Как удавку сняли с шеи наших деятелей театральных. Щукин подбежал к вождю, бормотать стал растеряно:

-Как же так, товарищ Сталин, а Надежда Константиновна говорит, что не похож Ленин, не так играю.
На бормотание это вождь отреагировал замечательной фразой:

-ТАК, КАК ЗНАЛА ЛЕНИНА КРУПСКАЯ,ЗНАЛ ЕГО ОДИН ЧЕЛОВЕК – САМА КРУПСКАЯ. ЧУТЬ ХУЖЕ ЗНАЛИ ЕГО ДРУГИЕ ЛЮДИ: СОТНЯ, ПУСТЬ ТЫСЯЧА ЧЕЛОВЕК. Я ВХОДИЛ В ИХ ЧИСЛО. НО ТАК, КАК ВЫ СЫГРАЛИ ЛЕНИНА, ТОВАРИЩ ЩУКИН, ДОЛЖНЫ ЕГО ЗНАТЬ МИЛЛИОНЫ. ВЫ ХОРОШО СЫГРАЛИ ЛЕНИНА, ТОВАРИЩ ЩУКИН.

Ну, что тут скажешь. Цинизм беспредельный. Людям вредно знать, каким был Ильич на самом деле. Массы следует кормить ложью и мифом. Всё так, но я, услышав эту историю, задумался: а хорошо ли будет, если сторонние люди будут знать меня также, как знает моя жена?..То-То! Вот в чём сила соцреализма, в характере людском, в психологии нашей.

Сталин и народ

Как только Крым освободили от фашистов, вождь народов стал ездить туда на отдых. Его резиденция была в Ливадии, в Воронцовском дворце. Отдыхал он там, как правило, в декабре и таким образом, чтобы его день рождения -21-го декабря-выпадал на дорогу. Сталин не любил, когда его поздравляли. А в дороге особо не развернёшься торжествами.
Литерный поезд Сталина останавливался на перроне Харьковского вокзала в 7 часов вечера, 21 декабря. Сталин выходил из вагона, гулял по перрону минут двадцать и, когда поезд трогался, он приглашал в свой вагон особо приближенных сопровождающих, естественно и Гарныка, и до утра они "гудели" в небольшой компании. Неприглашение-означало, в лучше случае, "опалу".
И вот что рассказал однажды мой директор. Пришёл поезд в Харьков. На перроне, конечно, пусто. Однако, наверху, на железнодорожном мосту-переходе, люди стоят и руками машут. Естественно, народ проверенный и под наблюдением. Вышел Сталин из вагона. За ним несколько сопровождающих метрах так в пяти позади. Идут, снежком поскрипывают, ни о чем плохом не подозревают. И вдруг Сталин резко поворачивается, и наш генерал-директор в соответствии с законом инерции-масса то большая-оказывается с ним нос к носу. Вождь тычет большим пальцем через плечо в сторону моста:

-Кто такие?

-Народ, товарищ Сталин, - растеряно отвечает Гарнык.

-А что там делает народ?

-Приветствует Вас, товарищ Сталин.

-А почему здесь, на перроне, нет народа?

И тогда Гарнык в затмении возьми и брякни:

-Э-Э-Э..., так охраняем вас, товарищ Сталин.

Сталин приблизился вплотную к нашему великану и негромко, но с нажимом спросил:
-ОТ КОГО ВЫ МЕНЯ ОХРАНЯЕТЕ, ОТ НАРОДА? – повернулся резко и в вагон.
Отошёл поезд. Скоро всех, по ритуалу, приглашают на торжество, а моего директора обходят. Неважно себя почувствовал директор, еле Москвы дождался и прямиком рано утром к Кагановичу. Все как на духу ему изложил. Каганович, как известно, мужик был невыдержанный, нервный. Для начала он обматерил Гарныка крепко, затем успокоился и объяснил своему простодушному заместителю, что нельзя Сталину говорить о том, что его охраняют. Он и так в курсе. И не дай Бог, если охраны этой не будет, но говорить ему об этом нельзя.
-Значит так,- сказал Каганович, - Вечером политбюро. Поговорю с ним о тебе.
Вернулся поздно ночью. Первым делом вызвал Гарныка. Взглянул сурово, потом улыбнулся:
-Ладно, работай спокойно. Любит тебя товарищ Сталин, простил! Только велел передать,что его от народа охранять не надо.

Что кино, театр? И в жизни все должно было быть в жанре соцреализма. В этом была особая гармония культа. Всеобщей была дисциплина. Не только художники должны были врать нещадно, но и сама действительность вытягивалась во весь фрунт перед вождём. Весь СССР становился "потёмкинской деревней": одним раскрашенным фасадом, в конце концов, пьесой из театра абсурда. Обломки этой бутафории и по сей день не может прибрать многострадальная Россия.

Cколько водки положено на солдатскую душу.

Эту историю Гарнык рассказал мне после "коллективного" просмотра эпопеи Ю. Озерова "Освобождение". Во время сеанса он прослезился от исполнения Бухути Закариадзе роли Сталина, отметив "точное попадание в роль":

-Вот Сталин был точно такой! Вот так он двигался, вот так говорил!- тыкал директор меня в бок,- а вот Жуков был не такой.

Впрочем это не помешало ему расточать комплименты по поводу блестяще сыгранной роли Жукова Михаилу Ульянову, когда тот посетил наше предприятие. Что вы хотите – соцреализм, плюс директор любил актера. Впрочем, в последнем я с ним до сих пор солидарен.
Где-то в 1944 был Гарнык членом Военного Совета фронта, кажется 2-го Беларусского, под командованием Г.К.Жукова. Отвечал он за перевозки. Жукова мой директор знал хорошо, уважал безмерно, в отличие от Брежнева, к которому он относился скептически и втайне его недолюбливал за откровенную жадность к незаслуженным боевым наградам.
Итак, готовилась крупная фронтовая операция. Жуков выехал в Москву утверждать её у Верховного:

-Сколько у вас резервов на стыках армий? –спросил Сталин

-По две дивизии, товарищ Сталин,-отвечает Жуков.

-Мало, для такой операции нужно удвоить. Поставьте корпус.

С Верховным спорить сложно. Жуков возвращается расстроенный, необходима перегруппировка и, как понятно, втайне от вражеской разведки. Всё это требует сил и времени.Операция задерживается на несколько дней. Во второй раз отбывает Жуков в Ставку Верховного Главнокомандующего и возвращается ещё более раздраженный и злой.

-Сколько боеприпасов заготовлено для артподготовки?

-По десять боекомплектов...

-Мало, надо удвоить.

Опять задержка. В третий раз отправляется Жуков к Сталину и возвращается несолоно хлебавши. Матерится жутко. Не утвердил Верховный и на этот раз план операции. Причина в том:
-Сколько водки запланировано на одного солдата?- поинтересовался Сталин
-Как положено,-отвечает Жуков,-наркомовские сто грамм.

-Мало, для такой операции нужно удвоить.

Пришлось Микояну доставать дополнительные цистерны спирта, а Гарныку организовать их подвозку. Не так просто напоить целый фронт. На пять дней пришлось задержать операцию.
Ну вот!.. А вы говорите, что главное в военном деле это стратегия с тактикой. Впрочем, скажите, спирт на войне относится к стратегии или тактике?!

Кто позволил расходовать государственные резервы?!

В любой стране на случай войны, стихийных бедствий или других форс-мажорных обстоятельств имеются государственные резервы продовольствия, топлива ... Были эти самые резервы и в стране большевиков. Хранились они на общих складах, но расходовать их можно было только с разрешения Совнаркома, а на самом деле лично Сталина.
Гарнык был тогда 2-м замом наркома путей сообщения. А в первых ходил некто Арутюнов, ставленник Берия. Лаврентий Павлович и Лазарь Моисеевич, как известно, друг друга, мягко говоря, недолюбливали. Сталина это устраивало, он никого из них не выделял, короче действовал по известному принципу- «разделяй и властвуй». Единственное что мог сделать Берия – приставить к Кагановичу первым замом своего человечка. Кагановичу прекрасно было известно, кто есть кто. И первого зама своего он называл не иначе, как «этот»:
- Позовите «этого». Где тут «этот»? Совещание будет у «этого».

Так вот, получилось как-то, что отсутствовал Каганович, а готовилась на фронте крупная операция. Нужен был уголь, чтобы доставить действующей армии вооружение и припасы. А угля не было, израсходовали уголёк. Время поджимает.Нужно было принять оперативное решение по расходованию резервов топлива. «Этот» на себя такую ответственность брать не стал. Пришёл начальник топливного главка по фамилии, кажется, Чикунов и говорит, что уголь нужен позарез фронту. И только на него, Гарныка, надежда. Ну, дело святое, и второй зам принимает героическое решение, всю ответственность возлагает на себя и даёт приказ расходовать государственные резервы. Уголёк идёт. Дымят паровозы, везут к фронту всё необходимое, но в коридорах власти своя жизнь даже в войну, свои «подсидки», свои интриги. Арутюнов стучит своему тайному шефу. Берия собирает коллегию НКВД, приглашает туда Гарныка, начальника главка топливного хозяйства для отчёта о нарушении закона по госрезервам. Многие с таких коллегий попадали прямо под расстрел. Но тут, к счастью вернулся Каганович. Гарнык к нему. Все рассказал. И Лазарь Моисеевич решил ехать к Берия со своим замом. Пришли. Увидел Лаврентий Кагановича. Удивился.

-Ты,- говорит,- человек занятый. Здесь всё ясно. Зря от дел оторвался.

-Почему?- отвечает Каганович.- Решается судьба моих подчинённых. Имею я право присутствовать.

Деваться некуда. Всё-таки, член Политбюро.Начинается заседание.

-Кто дал право некоторым людям использовать государственные резервы? – интересуется Берия.

Длительная пауза.

-Я спрашиваю, кто позволил сделать это без разрешения Совнаркома?
Начальник главка стал объяснять, оправдываться. Тут поднялся Гарнык и заявил, что он дал разрешение, и как лицо вышестоящее взял вину на себя. Их терпеливо выслушали. Затем Берия подвёл черту:

-Думаю, товарищи, всё ясно. Это самоуправство, дело нужно передать в Трибунал и пусть он их судит по законам военного времени.

Тут пришёл черёд Кагановича вмешаться.

-Лаврентий, - сказал он.- Вопрос серьёзный, стратегический – надо решать его на Политбюро.
Берия понял, что без Сталина тут не обойтись, и неохотно согласился.
Через сутки приглашают Гарныка на ковёр к вождю. Начальника главка к Сталину не пускают. Он сидит в приёмной Поскрёбышева. Зашел наш генерал-директор – в кабинете обычная компания: Ворошилов, Калинин, Молотов, ну и, конечно, Берия с Кагановичем. Сталин долго задумчиво бродил по кабинету, папиросу «Герцоговина Флор» разламывал, трубку набивал...Вобщем, как в кино. Потом подошёл к Гарныку, ткнул мундштуком трубки в живот, повернулся к Берия:

-Слушай, Лаврентий, а ведь он не такой толстый. Не мог же он съесть весь этот уголь. Может быть, он, действительно, пустил его на дело? Как ты думаешь, может быть мы простим его на первый раз?

И далее повернувшись к Гарныку:

-А тебе зачем такие неприятности? В следующий раз звони товарищу Сталину. Он тебе что-нибудь посоветует. Иди, работай.
Гарнык выходит из кабинета. Начальник главка Чикунов ждёт его, бледный, как покойник. По дороге в Наркомат Гарнык вкратце передал слова Хозяина. Долго говорить нету мочи. Возвращаются на работу, заходят вкабинет Гарныка. Он достаёт из шкафа граненый стакан,

наливает доверху спирт и подаёт его Чикунову:

-Пей!
Тот, без передышки, не поморщившись, спирт выпил и говорит:

-Спасибо за водичку, Виктор Антонович! Как раз во-время. А то горло пересохло.

-Какая вода, Чикунов?- заорал Гарнык. –Ты чистый спирт выпил!

Надо сказать, что этот начальник главка был абсолютным трезвенником: ни до, ни после этого случая спиртное не употреблял.


И

сторию эту рассказал мне давно, ещё в 60-х годах, мой приятель Михаил Рогинский, «золотое перо» газеты «Советская Эстония», показанный у Довлатова под псевдонимом Шаблинский. Я находился в редакции главной партийной газеты Эстонии, когда в журналистскую комнату зашёл необычный посетитель. Не обратить на него внимание было невозможно. Представьте себе огненнорыжего, веснушчатого, высокого, худого гражданина, лет пятидесяти, с огромным, слегка свёрнутым набок, горбатым носом. Несмотря на теплую погоду, на нём был видавший виды такой же рыжеватый плащ и стоптанные черные ботинки. Говорил он тихо, был вежлив и деликатен, и казался не по годам крайне стеснительным. Но я обратил внимание с каким пиeтетом журналисты , как правило не признающие никаких авторитетов,         слушали его. «Это Фима Зайдельсон,- ответил Рогинский на мой немой вопрос, - Он работает в архиве ЦК КП Эстонии и принёс для публикации очередной исторический очерк о коммунистическом движение в Эстляндии. Кстати, несмотря на заданность и ограниченность темы, пишет он мастерски и где-то даже интересно. Сам он человек незаурядный, но он- жертва исторического происшествия, резко изменившего его судьбу. Короче, его переехало колесо Истории». И Миша поведал мне удивительную, почти анекдотическую, если бы не грустный финал, историю взлёта и падения Зайдельсона.

Жил в довоенной Эстонии холодный сапожник Зайдельсон. Жил бедно, но как многие евреи мечтал об одном – дать любимому сыну хорошее образование. Для этого он накопил кроны и отправил Фиму учиться не куда-нибудь, а в Англию, в Оксфорд. Фима блестяще окончил университет, получил прекрасное образование, освоил многие языки. Одновременно он весьма серьёзно заразился коммунистическими идеями, так что к моменту возвращения в Эстонию Фима был готов к борьбе за светлое будущее эстонского народа. Но тут подошёл 1939 год, и Советский Союз решил обеспечить это самое будущее без помощи Фимы. После установления власти Советов в Эстонии Фима стал сотрудничать в коммунистической газете. Началась война. Фима ушёл на фронт и отвоевал, как говорится, от звонка до звонка. Воевал храбро, был ранен. Но вот что странно – он не получил ни одной боевой награды. То ли ярко выраженная еврейская внешность тут сыграла роль, то ли его эстонско-оксфордская биография (к евреям, коренным жителям прибалтийских стран-неофитов, тогда, да и потом, относились с подозрением в их лояльности к новому режиму). Так что награда не нашла своего героя. Но Фима не огорчился, не обиделся на советскую власть, а вернувшись с войны в Таллинн начал работать штатным корреспондентом русскоязычной газеты «Советская Эстония». Это была престижная работа в главном коммунистическом издании – «органе», как тогда говорили. За короткий срок наш деятельный, образованный и эрудированный герой становится ведущим журналистом газеты и любимцем тогдашнего главного редактора – Руднева.
Наступил 1949 год.  В Эстонии готовились шумно отметить десятилетие пребывания республики в «братской семье народов СССР». Готовилась к этому загодя и газета «Советская Эстония». Требовался «гвоздевой» материал. Руднев вызвал Фиму и попросил его что-нибудь придумать. И Фима придумал. Он предложил Рудневу опубликовать в газете приветствия «братскому народу Эстонии» от руководителей компартий восточно-европейских государств и брался получить эти приветствия, используя свои языковые способности и, естественно, бесплатный редакционный телефон. Руднев пришёл в восторг, разрешил пользоваться личным телефоном, и Фима приступил к реализации задуманного. Дело оказалось длительным и хлопотным. Какими-то ему только известными путями он находил номера телефонов лидеров государств и компартий, звонил им, объяснял причину звонка и записывал приветствия этих деятелей «братскому эстонскому народу». Несмотря на то, что интервью велось на родном языке приветствующих, сами приветствия были до удивления схожи и не блистали оригинальностью и глубиной мысли, как-будто их произносил один и тот же человек, но только на разных языках. Фима старательно записывал, дословно переводил, потом деликатно редактировал. Так он получил приветствия от немца Вильгельма Пика, поляка Болеслава Берута, венгра Матиаса Ракоши, чеха Климента Готвальда, румына Георге Георгиу-Дежа и в конце июня добрался до болгарина Георгия Димитрова, с которым он решил общаться на русском языке, которым Димитров хорошо владел. Трубку взял помощник Димитрова, и Фима без всяких околичностей, не представившись, попросил товарища Димитрова поприветствовать Советскую Эстонию. Помощник вежливо сообщил, что товарищ Димитров отдыхает и поинтересовался кто спрашивает. И тут, Фима произносит первую роковую фразу: «Я из Таллинна». (Автор просит читателей произнести эту фразу быстро, слитно и вслух. Как в этом случае фраза звучит?.. Правильно! «Я с Таллинна»). Плохая по тем временам слышимость «сглатывает» окончание в названии города..., и дрожащим голосом помощник сообщает, что он переключает на Димитрова. Проходит несколько минут, и Димитров бодрым голосом соообщает товарищу Сталину, что от имени болгарского народа и от себя лично он рад приветствовать братский эстонский народ... и так далее по уже накатанному тексту. Фима бодро записывает. Закончив приветствие, Димитров сделал паузу и спросил, будут ли у товарища Сталина ещё какие-то вопросы. «Нет»- ответил Фима – «Спасибо» и добавил: «ТОЛЬКО Я НЕ СТАЛИН, Я – ЗАЙДЕЛЬСОН». И эта вторая роковая фраза окончательно сгубила Фиму. Злые языки утверждают также, что этот эпизод подорвал и так уже слабое здоровье Димитрова, который через несколько дней, 2 июля, скончался.

Дальнейшие события развивались стремительно. Через полчаса какие-то люди в серых плащах затолкали перепуганного главного редактора в машину, привезли в аэропорт и уже через несколько часов он стоял навытяжку перед высокими чекистскими чинами. Вначале ему прокрутили магнитофонную запись фиминого интервью. Далее в соответствующих выражениях и на повышенных тонах высказали всё что они думают о нём, о газете, о сотрудниках. Однако, отделался он сравнительно легко, строгим партийным взысканием, так как злого умысла не нашли. Даже разрешили опубликовать приветствия. Фиму же с треском уволили без права впредь заниматься журналистской деятельностью. Но не только журналистской, но и любой другой гуманитарной деятельностью. Соответствующие указания были спущены в республиканские органы. Это был настоящий запрет на профессию. Самое интересное, что хрущёвский «реабилитанс» его не коснулся, так как он не был осужден, а, значит, формально не подлежал реабилитации. Как он существовал, обременённый большой семьёй, одному богу известно. Бедствовал он ужасно. Лишь в начале шестидесятых его приняли на скромную должность архивариуса в архив компартии Эстонии. Помогли знания языков и либерализм лидера республиканской компартии. Несмотря на всё с ним происшедшее, Фима не утратил коммунистические идеалы. Он с головой ушёл в изучение коммунистического движения в Эстонии. Находил какие-то новые скучные факты, мастерски их обрабатывал, превращая в занимательные очерки, и с разрешения начальства печатал в «Советской Эстонии». Для себя он по-прежнему ничего не требовал. Журналисты его любили и почитали за мэтра.

ШУТКА ДОВЛАТОВА


Это было лет 30 назад, в начале апреля. Я решил навестить Михаила Рогинского,  ведущего журналиста "Советской Эстонии", в то время хорошего моего приятеля. Позднее в своём "Компромиссе"  Сергей Довлатов вывел его под фамилией Шаблинский, сохранив при этом подлинное имя и отчество – Михаил Борисович. Мишка тогда только "женихался" с моей однофамилицей и жил пока холостяком в своей повидавшей виды однокомнатной квартире, которую он получил от газеты за особые заслуги, что позволило нам, его приятелям, заменить приставку "за" в слове "заслуги" на "у", намекая на партийную принадлежность газеты.



Сергей Довлатов (первый справа) с Михаилом Рогинским, Еленой Рогинской (до брака Ашкинази) с сыном и Тамарой Зибуновой (в коляске её и Довлатова дочь).  Таллинн,  1975 г.


Михаил Борисович встретил меня необычно хмуро. Не успел я войти в комнату, как заверещал квартирный звонок, и Мишка зло и одновременно  как-то обречено пошёл открывать. В прихожей раздались возбужденные детские голоса, потом Мишкин хриплый раздраженный баритон, затем опять перебивающие друг друга детские голоса, и, наконец, Мишкин крик...и стук закрывшейся двери.

На мой немой вопрос он лишь хрипло пробурчал: " Серж – сука!" и сунул мне газету "Советская Эстония" от 1 апреля. На последней странице, не обозначенной почему-то в соответствии с календарной традицией юмористической, был напечатан рассказ Сергея Довлатова. Название стёрлось в памяти, а сам рассказ запомнился. Постараюсь передать содержание этого малоизвестного рассказа, естественно не "покушаясь" на творческий почерк замечательного писателя. Повествование ведётся от лица автора розыгрыша.

"Утром 1 апреля я проснулся с твёрдым решением  кого-то разыграть. Набираю телефон моего приятеля и произношу бодрым голосом:

- А у тебя вся спина белая!

- Я знаю,- уныло отвечает приятель,- Вчера проходил мимо стройки и на меня пролили известковый раствор. Единственный приличный костюм безнадежно испорчен. Такие дела.

Я кладу озадачено трубку. Не вышло. Что ж, усложним задачу:

            - А от тебя жена ушла!

- А ты только сейчас узнал?-удивляется приятель.- Вот уже неделя, как она  меня бросила. Это все знают.

Ну ничем его не проймешь. Придется  применить запрещённый приём. Звоню снова:

- Слушай, а тебе телефон отключают!

- Когда?! Откуда ты знаешь?- заволновался приятель.

-Уф!, наконец-то я тебя поймал! С первым апреля тебя!- развеселился я.

И в эту минуту в трубке раздается щелчок, и металлический голос телефонистки встревает в разговор:

            - Это телефон... (далее следует шестизначный номер,-прим. Г.А.) ?

            - Правильно,- озадаченно отвечает приятель.

            - Ваш телефон отключается за систематическую неуплату.

Щелчок и тишина завершают  этот диалог.

Я медленно кладу трубку на рычаг."

-Рассказ, как рассказ. Неплохая первоапрельская шутка. Черный юмор. Нет ничего страшнее в нашей жизни, чем отключение телефона.  Что тебя так взволновало? – спросил я.

-Что?!! – завопил Рогинский – А ты посмотри на номер телефона. Улавливаешь?..

-Номер как номер. Шестизначный...Погоди, вроде я его знаю.

-Вот именно! Это мой телефон. Довлатов меня разыграл.

До меня стал доходить комизм ситуации, но я по инерции продолжал упорствовать:

            - Причём тут твой телефон?

            - А при том!- Мишка безнадежно махнул рукой...

После пары стаканчиков эстонской водки "Виру Вялга" он успокоился и рассказал мне забавную историю.

Сразу же после выхода газеты, буквально в тот же день, начались телефонные звонки. Звонили совершенно незнакомые люди с выражением искреннего сочувствия носителю таких напастей, свалившихся в одночасье на голову хорошего человека. Люди не только сочувствовали, но и предлагали свою помощь. Телефонное начальство извинялось за допущенную ошибку и обещало провести расследование и примерно наказать почему-то телефонистку. Портные лучшего ателье предлагали сшить бесплатно костюм из сэкономленного сукна. Администрации нескольких столовых предложили льготные месячные абонементы. И, конечно, женщины... Одни предлагали скрасить одиночество, другие помочь по хозяйству. И все это бескорыстно. Некоторые приходили без приглашения, и тут же начинали наводить порядок. При этом возрастной диапазон, как впрочем и национальный был достаточно широк, не говоря о внешних данных.

Вначале это нравилось. Приятель даже подыгрывал, позволяя за собой ухаживать. Довольно быстро эта коллективная или идивидуальная опека стала надоедать. Наконец, жизнь стала совсем невыносимой. Миша начал грубить. Но поток  не иссякал. Окончательно в начале моего визита его доконали делегаты пионерской организации соседней школы, торжественно известившие, что тамошняя тимуровская команда включила его в список своих подопечных.

 Рассказ шёл под аккомпанемент телефонных и дверных трелей,  что, понятное дело, Мишкино настроение не улучшало.

Через несколько лет после возвращения Довлатова в Ленинград я совершенно случайно обнаружил эту его юмореску в журнале "Аврора".  Номер телефона там был другой,  ленинградский. 



В СТЕПИ МОЛДАВАНСКОЙ

Моему отцу -Анатолию Григорьвичу Ашкинази -посвящается

Мои родители всю жизнь прожили в Бессарабии. Бессарабия (то, что сейчас называется Молдовой) располагалась в междуречье Днестра и Прута. Практически всю свою историю она находилась под властью каких-то империй. После турецкого периода наступило время российского владения этой территорией. После Октябрьского переворота Бессарабия стала румынской провинцией. Граница с Советской Россией проходила посредине Днестра. Именно за незаконное пересечение Днестра был депортирован Остап  Бендер, предварительно   ограбленный и   избитый румынскими  пограничниками.

Родители жили в городе Бендеры, расположенном на правом берегу Днестра. Начав как подданные России, они после переворота стали жителями королевской Румынии и могли теперь смотреть на бывшее отечество с другого берега, прогуливаясь по днестровской набережной. Бендеры был довольно большой по тем временам уездный город. Население многонациональное с преобладанием русских, евреев, украинцев. После гражданской войны в город хлынул поток убегавших от большевиков российской аристократии и разночинной интеллигенции. Многие из них "застряли" в Бендерах надолго, что способствовало значительному повышению уровня культуры и образования в городе. Некоторые мои учителя,так сказать ещё "царской" выучки, обучали в своё время моих родителей, и поверьте, это были замечательные профессионалы и педагоги.

Несмотря на приоритет румынского языка и культуры, власти на первых порах терпимо относились к существованию и активности других культур. Так, например, "имперские" названия улиц были переименованы на "королевские". Однако, часть из них получила имена великих русских писателей. Так улица Константиновская стала улицей Льва Толстого; Сергеевская – Гоголя; Владимирская - Достоевского; Комендантская-Тургенева. И только тенистая Пушкинская сохранила своё имя. . Непонятно, чем не угодили русские классики новой власти, но в процессе советизации Бессарабии улицы снова поменяли названия, получив имена большевистских вождей и героев. Улица Толстого стала Кирова; Гоголя-Котовского; Достоевского-Дзержинского; Тургенева-Лазо. И только на Пушкинскую даже у большевиков не хватило духу. Я не знаю, как теперь называются эти многострадальные улицы в демократичесой Молдавии, но хочу верить, что Бендеры сохранили Пушкинскую.

Итак, средина двадцатых годов прошлого века. Бендеры часто посещает и успешно выступает Александр Вертинский. Мой отец – старшекласник реального училища - обожает его. Как сейчас говорят, он-«фанат» певца. Знает все песни великого барда, поет их, аккомпанируя на гитаре. Его поклонение удостаивается награды. Мэтр дарит ему своё фото с надписью: "Дорогому Толику от любящего его Вертинского". К сожалению, эта семейная реликвия, как и многие другие, была утрачена в войну.

Прошли годы. Отец продолжал любить Вертинского, смотрел фильмы с его участием, и пел мне под гитару его песни. Чаще всего исполнял "В степи молдаванской", которую сегодня считают шедевром творчества Александра Николаевича. Отец мне рассказывал, что она была написана в средине 20-х годов в Бендерах, и он якобы был косвенным свидетелем её создания, поскольку прогуливаясь с отцом по берегу Днестра, Вертинский напевал отдельные четверостишия будущей песни. Понятно, что я выучил её наизусть и даже пытался аккомпанировать на гитаре. В Советском Союзе пластинки с записями песен Вертинского не издавались, и только в 60-е годы был выпущен диск с его избранными песнями. Я подарил пластинку отцу. Была там и песня "В степи молдаванской". После её прослушивания спросил отца, заметил ли он какие-то измененения в тексте песни. "Разумеется,- быстро ответил он,- В этом куплете изменено одно слово". И отец пропел: 

            Звону дальнему тихо я внемлю
            У Днестра на зелёном лугу.
            И Российскую милую землю
            Узнаю я на том берегу...

-Так вот, тогда он пел не "МИЛУЮ», а "Российскую ГОРЬКУЮ землю", -закончил отец.
           -А ты не мог ошибиться?- засомневался я.- Ведь он любил Россию, думал о возвращении и вернулся в тяжелое для страны время.
           -Нет не ошибся! Он пел "горькую", - отрезал отец.

В душе я чувствовал, что папа прав. В 1925 году певец вряд ли "остыл" после неприятия большевистского переворота и слово "горькую" в этом контексте более приемлимо. С другой стороны, какую редакцию слушал Сталин? Ведь по одной из версий, после прослушивания именно этой песни он разрешил Вертинскому вернуться. Вообщем, сомнения оставались.

 Прошло много лет, появились персональные компьютеры, а затем интернет- многоязыкая демократическая энциклопедия. Огромное количество текстовых и звуковых страниц в ней посвящены песне "В степи молдаванской". Но в текстах, датированых 1925 годом, и в более поздних записях, везде находил я "милую землю". И когда я, вконец отчаяшись, включил последнюю не датированную запись, неповторимый голос великого барда отчетливо пропел "...и Российскую ГОРЬКУЮ землю узнаю я на том берегу...". Ты был прав, отец! 

В СТЕПИ МОЛДАВАНСКОЙ

Тихо тянутся сонные дроги
И, вздыхая, ползут под откос.
И печально глядит на дороги
У колодцев распятый Христос.

Что за ветер в степи молдаванской!
Как поет под ногами земля!
И легко мне с душою цыганской
Кочевать, никого не любя!

Как все эти картины мне близки,
Сколько вижу знакомых я черт!
И две ласточки, как гимназистки,
Провожают меня на концерт.

Что за ветер в степи молдаванской!
Как поет под ногами земля!
И легко мне с душою цыганской
Кочевать, никого не любя! 

Звону дальнему тихо я внемлю
У Днестра на зеленом лугу.
И российскую горькую землю
Узнаю я на том берегу.     

Что за ветер в степи молдаванской!
Как поет под ногами земля!
И легко мне с душою цыганской
Кочевать, никого не любя!

А когда засыпают березы
И поля затихают ко сну,
О, как сладко, как больно сквозь слезы
Хоть взглянуть на родную страну...

1925, Бессарабия

ОДЕССКИЕ МИНИАТЮРЫ


Хотя Одесса находится недалеко от города моего детства, мое первое знакомство с ней произошло довольно поздно, лет эдак в девять-десять. Как все мальчишки, я мечтал увидеть море, и оно опрокинулось на меня, как только мы с отцом вышли к Приморскому бульвару. Море ошеломило, и поэтому никаких других впечатлений от первой встречи с Одессой в памяти не осталось. Потом не раз бывал в ней и, рискуя скатиться в банальность, скажу, что второй (а может и первой) достопримечательностью Одессы являются её жители. Большинство городов мира, где бывал, живут своей отдельной от людей жизнью. И лишь только два места невозможно отделить от людей, их населяющих, – это Одесса и Брайтон Бич - маленький её филиал на берегу Гудзона. Одессита ни с кем не спутаешь. Вот уже почти все евреи выехали, а характерный одесский акцент, традиционные для евреев-одесситов речевые обороты остались и ничуть не изменились. В разное время бывая в Одессе, встречаясь с одесситами на различных научных конференциях или просто в вагоне поезда, всегда наслаждался этим органическим сочетанием фонетики и юмора. Перенести на бумагу одесскую речевую зарисовку также трудно, как показать витиеватый грузинский тост без кавказского акцента. Тем не менее постараюсь показать несколько одесских зарисовок, свидетелем которых довелось быть.

* * *

Одесский трамвай. Кондукторша кричит громко на весь вагон.
-Граждане посуньтесь чуть-чуть вперёд! На подножке пожилой человек МОЧИТСЯ.
...Просто идёт дождь.

* * *

Приезжаю в Одессу. Выхожу из железнодорожного вокзала и направляюсь в сторону Молдаванки, где живут родители моего студенческого приятеля, коим он просил передать привет. Объяснения приятеля оказались недостаточными, и мне пришлось уточнять маршрут. Обращаюсь к первому же встречному и спрашиваю, как выйти к дому номер 12 на улице Шолом-Алейхема. Симпатичный парень мельком взглянув на меня, погрузился в длительное раздумье.
    Через пару минут, желая помочь, вежливо уточняю, что когда-то эта улица, кажется, называлась Мясоедовской. Лучше бы этого не говорил! Парень с непередаваемым презрением трижды оглядел меня с головы до пят и произнес с типично одесской насмешкой, слегка возмущённо, и говоря обо мне в третьем лице, при этом ни к кому не обращаясь:
   -Ха! И он мне говорит, что это бывшая Мясоедовская!? Может быть он мне скажет, что дом номер12 находится напротив бывшей еврейской больницы?! А в доме номер 13 жил Бабель, когда он появлялся в Одессе, чтобы писать про Беню Крика!? А может быть показать ему дом где Беня жил?
   И далее, слегка тише, и уже обращаясь ко мне, с большим достоинством завершил свой монолог:

-МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (это при равенстве возрастов), Я ПРОСТО ДУМАЮ, КАК ВАМ КОРОЧЕ ТУДА ДОЙТИ! 

* * *

На Привозе (знаменитый одесский рынок-прим.автора) одна торговка другой:
 -ЧТОБЫ Я ТЕБЯ ВИДЕЛА ВСЮ ЖИЗНЬ В ГИПСЕ, А ТЫ МЕНЯ ОДНИМ ГЛАЗОМ!!!

* * *

Одесский троллейбус. Как всегда забит до отказу. На остановке толпа штурмует заднюю дверь. На подножку втискивается старик с огромной сеткой-«авоськой», полной яиц.(Думаю,что читатели знают, что такое «авоська». Это небольшого размера рыболовный невод с ручками, который легко помещался в брючный карман или в дамскую сумочку. Граждане бывшей страны Советов, как правило, держали этот предмет постоянно при себе, так как в стране победившего дефицита посещать торговые заведения без него было, по крайней мере, легкомысленно,- АВОСЬ что-нибудь «выбросят» на прилавок. Отсюда и название этой тары.) Водитель спешит. И ровно в тот момент, когда старик утвердился обеими ногами на подножке, но не успел перенести сетку вперёд, водитель захлопнул дверь. Сетка с яйцами перерубается дверью аккурат пополам.Раздаётся истошный вопль:

    -У МЕНЯ СЛОМАЛИ ЯЙЦА!!! У МЕНЯ СЛОМАЛИ ЯЙЦА!!!
Пауза. Никто ничего не понимает. Тут же раздаются крики:
     -Водитель, срочно откройте дверь! Пожилому человеку сломали яйца!

Задняя площадка умирает со смеху. Передняя, как говорится, не "врубается" и наседает на водителя! Водитель останавливается и бежит к задней двери, потом возвращается, трогает троллейбус и сообщает через громкоговоритель, вызвав взрыв хохота теперь уже всего салона:

     -ТА НЕ, ЭТО Ж НЕ ЕГО ЯЙЦА! ЭТО КУРИНЫЕ.

* * *

Студенческий приятель когда-то убеждал нас, что город без трамвая -не город, независимо от количества жителей. Мои послевоенные детство, отрочество и юность были тесно связаны с Кишинёвом и Одессой, которые соответствовали определению города - там бегали трамваи. Трамваи были старые, если не сказать, старинные. Изготовлены они были ещё в начале прошлого века «Всеобщей Компанией Электричества», что подтверждалось литыми буквами, включающими отмененную революцией «ер», на массивной латунной плите перед водителем. Водитель сидел на высоком неудобном стуле, как за стойкой бара, и вращал большую ручку реостата, с помощью которой трамвай трогался с места, ускорялся и замедлялся. Звук трещётки при вращении ручки, треск контактных искр, громкая трель звонка и визг тормозов подгоняли   зазевавшихся  пешеходов  и  предупреждали  ожидающих на остановке задолго до появления трамвая в поле зрения.      

   В пятидесятых годах в Аркадию (популярный в Одессе пляж) ходил, если не ошибаюсь, трамвай под номером 5. Это был, наверное, самый старый трамвай не только в Одессе, но, думаю, и во всем мире. Он состоял из двух платформ. Первая, моторная - с крышей, вторая –открытая. Люди сидели вдоль платформы на двух длинных лавках. Одноколейка (встречные трамваи дожидались друг друга на специальных разъездах) была проложена в степи среди пожелтевшего бурьяна. Рельсы были кривые, и платформы нещадно раскачивало, как рыбацкую фелюгу в свежий ветер.

   Рядом со мной на второй платформе сидит старый еврей в ермолке и уже «непопулярном» в хрущевское время хасидском черном сюртуке и читает какую-то толстую книгу в старинном переплете. Скосив глаза, я увидел знакомые по дедовским молитвенникам еврейские буквы. Старик увлечен чтением, и ничто постороннее его не интересует. Запах гари отвлёкает от наблюдения за соседом. Вначале ничего подозрительного не обнаруживаю. Однако усиливающийся запах горелого дерева и машинного масла заставляет приподняться. Задняя площадка горит. Причём часть её возле колёсной буксы прогорела насквозь, и огонь, раздуваемый встречным ветром, резво спешит к центру. Оглядываюсь по сторонам и с удивлением убеждаюсь, что никто не обращает внимания на огонь. Старик уткнулся в книгу. Остальные пассажиры оживленно беседуют. Я не выдерживаю и толкаю старика в бок. Он нехотя отрывается  от своей  книги  и удивленно поворачивается ко мне

-Горит!
-Что горит?
-Трамвай горит!..
-Где?
-Там!

  Старик поднимается, долго смотрит на огонь, потом садится, и не  глядя на меня, углубляется в книгу. Я выжидаю пару минут и опять толкаю его. Он поворачивается ко мне с явным раздражением.

-Ну?!,-говорю.
-Что ну?-спрашивает он.
-Ведь горит!
-Таки горит,-невозмутимо произносит он.
-Надо что-то делать! Как-то сообщить кондуктору.
-ПОСЛУШАЙТЕ, МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК, ЧТО ВЫ СУЕТИТЕСЬ! ГОРИТ И ПУСТЬ СЕБЕ ГОРИТ!  ВАС ЧТО, ВЫСАЖИВАЮТ! ДАЙТЕ ЛЮДЯМ СПОКОЙНО ЕХАТЬ!

   Окружающие согласно кивают, а старик опять шевелит губами над своей книгой. Трамвай доезжает до ближайшего разъезда. Приходит водитель, смотрит на костёр.

           - Граждане по техническим причинам трамвай дальше не пойдет!
   Люди нехотя покидают трамвай. Следующий будет через полчаса, и придётся опять платить за билет. Трамвай уходит, размахивая пылающей площадкой. Старик не отрывается от книги. Ветер с моря шевелит, выбивающиеся из под его ермолки седые волосы.

 * * *

Начало восьмидесятых. Автобус идёт в Черноморку (зона отдыха под Одессой). Рабочий день закончился. Пассажиров много, - жарко, душно. Люди устали, едут молча. На задней площадке в густом тяжёлом воздухе явственно пробивается запах выхлопных газов. Запах быстро усиливается, дышать становится всё труднее, щиплет глаза. Пассажиры начинают оглядываться и стараются продвинуться вперёд, подальше от задней площадки. Куда там! Теснота невообразимая, двигаться некуда. Однако, все молчат. Ехать осталось 10-15 минут, авось доедем. Следующий автобус в лучшем случае будет через три четверти часа и тоже переполненный, так что гарантии всем в него попасть,нет. Вдруг, в раздраженной тишине раздаётся громкий мужской голос:
-Кондуктор, в салоне газы!
-В салоне газов нет. – после недолгого размышления отвечает женщина-билетер, утвердившаяся на высоком сидении возле кабины водителя.
-А вы просуньтесь на заднюю площадку и понюхайте!-не отстаёт мужчина.
-А как же я просунусь?- резонно спрашивает кондуктор и добавляет,- И откуда в салоне могут быть газы?
После некоторой паузы раздаётся задумчивый голос мужчины:
-МАДАМ У ВАС ДЫРОЧКА, ЧЕРЕЗ КОТОРУЮ В САЛОН ПОСТУПАЮТ ГАЗЫ!- и далее, спохватившись,- ОЙ!!.ЗВИНЯЮСЬ! НЕ У ВАС ДЫРОЧКА, А В ПОЛУ ДЫРОЧКА.

      Мы с женой давимся от смеха. Ко всему привыкшие одесситы не реагируют на двусмысленность. Через пару минут водитель останавливается. Пассажиры в полуобморочном состоянии нехотя покидают автобус. В Черноморку мы приехали через полтора часа.

* * *

Конец шестидесятых. Мы въезжаем в Одессу из Молдавии со стороны Тирасполя на новенькой белой «Волге»- ГАЗ-21 с оленем на радиаторе. За рулем - приятель, владелец машины, я – штурман. Мы опаздываем на важную встречу, которая назначена у памятника дюку де Ришелье. Дорогу к нему помню смутно. Проплутав какое-то время по улицам, сдаюсь. Припарковываемся у обочины. Не выходя из машины, спрашиваю первого попавшегося прохожего, как проехать к Дюку. Парень молча осмотрел машину, заглянул в окно, оглядел сидящих и спросил, откуда приехали. Отвечаю, что из Молдавии и повторяю свой вопрос.  

  - Не!..Где вы живёте?-спросил проницательный прохожий, игнорируя мой вопрос.
 - В Таллинне, в Москве, в Ленинграде - ответил я, слегка раздражаясь. - Какое это имеет значение?
Парень, не удостоив меня ответом, обошел машину, явно любуясь ею, и нагнулся к водителю.
   - И давно вы купили эту красавицу?
   - Недавно,-коротко ответил приятель накаляясь.
   - И сколько она стоит?
   -Ты скажешь, наконец, как нам проехать к Дюку?!-рявкнул приятель.
Парень отпрянул от машины. Лицо его стало, если можно так сказать, удивленно-недоуменное.
  - Какие же нервные эти москвичи и ленинградцы!? Даже поговорить по-хорошему не хотят. - И после короткой паузы:
  - Вам нужен Дюк, так он за углом направо, - с обидой сказал он и зашагал своей дорогой.

 Нам стало неловко. Настроение испортилось. Молча доехали до памятника. Нас уже ждали.

 

РАЗМЫШЛИЗМЫ РАЗНЫХ ЛЕТ



У опытного политика ответ готов раньше заданного ему вопроса.

                                                                                            * * *

Бельгийский парламент после длительных дебатов и большинством в 1 (один) голос подтвердил легитимное право евреев на жизнь.

* * *

Говорят, что молчание-золото, однако любую хорошую идею легче всего утопить в потоке слов.

* * *

Большой человек на маленьком посту – личная трагедия, маленький человек на большом посту – трагедия для окружающих.

* * *

Искусство – это ткань,которой обрастает костяк истории.

* * *

Учёный обязан сомневаться в результатах своих исследований, но должен иметь достаточно аргументов, чтобы рассеять сомнения других.

* * *

Самое страшное для молодых ученых забеременеть непогрешимостью – обязательно родишь глупость. В старости это не страшно: либо не забеременеешь, либо не родишь.

* * *

Для того, чтобы правдиво лгать надо хорошо знать правду.

                                                                                           *  *  *

В литературе, как и в жизни-лучше вымысел, похожий на правду, чем правда, похожая на вымысел.

* * *

Когда теряешь самоуважение, заставляешь уважать себя окружающих

* * *

Если  ученый   доводит свои  научные   результаты   до практического применения сам, его называют "ученый-прикладник". Если он позволяет это делать другим, то  называет себя "ученый-фундаментальщик".

* * *

Чем безуспешнее опровергаются доводы противника в споре, тем яростнее за щищаются свои. 

* * *

Незаменимых нет!...если они подготовили себе замену.

* * *

С женой, чтобы не разойтись, надо реже разлучаться, с друзьями реже встречаться.

* * *

В стране, где правит  идеология - националистическая, религиозная, коммунистическая..., т.е. любая -  не может быть демократии. Свободные выборы  необходимое, но не достаточное условие существования демократии.

* * *

Итог войны - победа или поражение - определяется качеством последующего мира.

* * *

Заниматься политикой, что ассенизаторской работой - как не берегись, объязательно запачкаешься, а если и отмоешься, то запах всё равно будет долго сохраняться.

* * *

Изнасилование отличается от секса по взаимному согласию, как хулиганский мордобой от боксёрского поединка. А сексуальные домогательства? Это похоже на предложение боксёру легковесу сразиться с тяжеловесом.

* * *

Перед началом любого проекта нужно ответить по сути на три вопроса:
Что делать?, Как делать? и... Стоит ли, вообще, делать?

                                                                                             * * *
Не существует неразрешимых проблем, есть проблемы нерешаемые.

 * * *

Только в молодости ещё можно кормить семью обещаниями.

* * *

Чем больше научных степеней и званий, тем меньше степеней свободы в поисках работы.

* * *

 "Еврейские вопросы" в стиле КВН

Вопрос:    Почему у евреев национальная принадлежность определяется по  матери?

Ответ:    Потому что у них с арабами общий отец (Авраам-Ибрахим). Если бы было наоборот, то количество желающих считаться евреями возросло бы многократно, что создало бы евреям дополнительные проблемы. А им это надо?

*  *  *

Вопрос:   Почему невинно убиенный большевиками император Николай 2-й, почитается в России квасными патриотами, как русский император, несмотря на наследование только 1/256 русской крови? В то же время отпрыск русско-еврейских родителей для них жид пархатый, несмотря на наличие 50 процентов русской крови?

Ответ  С точки зрения квасных патриотов еврейская кровь является сильнейшим растворителем. Даже если она присутствует в ничтожных количествах она "растворяет" без остатка все другие составляющие.

*  *  *

Вопрос:     Какая связь между Ивановской областью и Израилем?

Ответ    Израиль занимает часть территории древней земли Ханаан, на которую по указанию Бога переселился праотец Авраам. Древнееврейское имя Иоханаан (дар божий)- имя ставшее прародителем многих современных имен: Иоанн, Иоганн, Ион, Джон, Жан, Джованни, Хуан, Ян, Юхан, Вано, Ованес и др. В том числе "исконно русского" имени Иван.  

 


Mне поручили произнести речь на официальном мероприятии в синагоге по случаю Бар-Мицвы (совешенолетие мальчика, у евреев в 13 лет, прим автора) моего внука Давида . Дочь и зять мягко, но настойчиво рекомендовали это сделать. На мои робкие попытки отделаться от этого ответственного задания они меня успокоили, что вообще-то меня никто слушать не будет, т.к кроме основных фигурантов в синагоге будут лишь несколько алкоголиков, повидимому имея ввиду, вместе со мной, приглашенных друзей и приятелей, а также вездесущих завсегдатаев этого уважаемого заведения.

Я, как говорят сейчас, "в натуре", человек не публичный. И слово "речь" будит воспоминания о моем большевистском прошлом, когда мне периодически -впрочем крайне редко-приходилось выступать на официозах, что было для меня достаточно мучительно. Вообщем, по Бабелю, я не Беня Крик - я заикаюсь на площадях и скандалю на бумаге (впрочем в основном в рамках своей малопонятной окружающим профессии). Но делать нечего. Мягкий нажим дочери и зятя, укоризненный взгляд жены и вопросительный виновника торжества сокрушили мое слабенькое сопротивление.

О кей!. Пусть будет не речь, а заморский продвинутый тезка-"спич". Но что же мне сказать? И тут слабеющая память услужливо перенесла меня почти на полвека назад в тихий приднестровский городок, в котором еще видны были следы прошедшей войны, а добрую половину населения составляли евреи. Ничто не предвещало, что через 35 лет город станет одним из символов гражданской войны, будет переходить из рук в руки, да так и останется поделенным на две части между "националами" и "сепаратистами". Но, пожалуй самым невероятным, что можно было тогда представить - это исчезновение из города почти всех евреев. Но это было потом...А пока отцветали последние дни мая 1955 го - лучшее время в Молдавии. Воздух, густой и сочный, настоен на замечательном экстракте белой акации и белой сирени. Я несу с базара двух кур нашему раввину на предмет лишения их жизни в соответствии со всеми галахическими предписаниями. Без лишней скромности должен отметить, что, несмотря на юный возраст, я был отменным рыночным покупателем и уже с 11 лет родители доверяли мне снабжение с базара, а это считай почти три четверти семейного продовольствия. Довольно успешно торговался на трех языках - русском, украинском и молдавском, иногда используя идиш,- и знал все "секреты" молочных, мясных и овощных торговцев. Но вершина искусства - покупать кур. Кур продавали поштучно, а не на вес. Необходимо было иметь определенную квалификацию,чтобы взвесив в руке десяток кур выбрать потяжелее и подешевле. Но это не всё. Нужно подуть на грудку и по цвету кожи определить синюшная ли курица, или в ней есть, столь почитаемый евреями, жир,- "шмолц" на идиш,-без которого нет никаких шкварок и других вкусных блюд. Но и это еще не всё.Ощупавая кур, следовало определить ту, у которой больше всего зародышевых яиц. А это- десятки желтков от нескольких миллиметров до почти сформировавшихся яиц, что сулило дополнительные вкусности за те же деньги. Это был высший уровень, и я почти достиг его. Впрочем, я опять отвлёкся, и мы никак не дойдем до Рава. Он жил недалеко от базара, а так как власти недавно закрыли синагогу , то подрабатывал "шойхетом"-кошерным резчиком живности,- надо было как-то кормить дебелую красавицу-ребеце и семерых детей, мал-мала меньше. В городке было несколько синагог, но при Сталине почти все они были закрыты. Осталась только центральная синагога, которая благополучно пережила тирана, но не выдержала неукротимый антиклерикализм Хрущёва, который закрыл все провинциальные церкви, синагоги, мечети, молельные дома, оставив только центральные соборы и храмы и хоральные синагоги в крупных городах. В результате наш относительно молодой и профессиональный Рав лишился почетной и денежной должности. Мои взаимоотношения с Равом были дружеские. В какие-то моменты я даже не чувствовал разницы в возрасте, хотя его старший сын был всего лишь на три года моложе меня. Дело в том, что я и Рав любили шахматы. И хотя к тому времени я имел второй спортивный разряд, игра шла с переменным успехом. Пока я расставлял шахматы, Рав молниеносным движением бритвы вскрывал шейные артерии у кур. И пока кровь стекала в цинковый жёлоб, а затем две синагогальные старушки их ощипывали, тщательно отбирая пух для ребеценых подушек,мы успевали неспеша сыграть партию. Игра проходила в звуковом сопровождении Рава. Как правило он импровизировал на темы еврейской философии и традиций. Мне было интересно. Я был в том возрасте, когда уже стесняются пионерской атрибутики, но ещё не находятся под влиянием комсомольской идеологии. Я обдумывал ходы, слушал его и изредка возражал. Это ему нравилось, ведь кто оппонирует, тот действительно слушает. А это не может не нравиться.
Во время игры Рав огорошил меня вопросом -по какому поводу куры. Опытный Рав знал, что приобретение сразу пары курей, как правило, связано с каким-то семейным торжеством. Я сказал что через несколько дней у меня день рождения и родители решили его хорошо отметить. Уточнив, что мне исполнится 13 лет, Рав внимательно на меня посмотрел и сказал, что к сожалению негде провести Бар-Мицву, да и ему не разрешают это делать, впрочем не уточняя кто. Я скосил глаза вниз и смущенно заявил, что по-моему мне её уже делали. Проницательный Рав улыбнулся, перехватив мой взгляд, и сказал, что я перепутал Бар-Мицву и Брит-Милу(обрезание, прим.автора). Он кратко объяснил, что Бар-Мицва - древний обряд посвящения в мужчины. На мой недоуменный вопрос, какой же я взрослый мужчина, последовал ответ, что жизнь человеческая тогда была коротка, и необходимо было, как говорится, успеть построить дом, посадить дерево и вырастить детей. Это наверное так. Ведь, если учесть, что Моисей водил евреев по Синаю 40 лет, чтобы вымерли даже новорожденные в рабстве, то максимальная продолжительность жизни не превышала тогда указанный срок. На прощание Рав пожелал, чтобы мне посчастливилось устроить Бар или Бат мицвы моим детям, а если не удастся, то отпраздновать сове
pшенолетие моих внуков. Ho 25 лет назад провести Бат Мицву (совешенолетие девочки, у евреев в 12 лет,прим. автора) нашей дочери можно было только в кошмарном сне.

Зато, наконец, сегодня мы с бабушкой счастливы отпраздновать совершенолетие нашего внука. Вот так протянулась ниточка от моего 13 летия к 13 летию моего внука. И чтобы продолжить эту связь времён, мы с бабушкой в этот торжественный день хотим пожелать тебе, Давид, быть хорошим человеком, жениться в своё время, завести детей, сколько пожелаешь по согласованию с будущей супругой, и вырастить их. А когда придет время их Бар или Бат мицв, будь так же счастлив, как сегодня счастливы твои мама и папа и, конечно, мы с бабушкой. А этот рассказ сохрани и передай им.
Аминь!


                            Взрослеют наши внуки

ЛИВАНОВЫ


В

 истории искусств Борис и Василий Ливановы, отец и сын, оставили заметный след. И если великий актер, Борис Ливанов, в основном "наследил" в советском театре и кино, то его талантливый сын  вышел на мировой уровень. Всё-таки получить орден Британской империи это тебе не российский орден 4-й степени. Вообще не понятно, что же ещё деятелю искусств необходимо сделать, чтобы к 70 годам заслужить 1-ю степень. Полагаю, что заслуги перед Отечеством не ранжирят. Они либо есть, либо их нет. Это как медаль "За Отвагу" или звание Героя России. А степень заслуг это от лукавого. Впрочем, бог им судья, награды дающим!..  Василия Ливанова британская королева наградила не из политических соображений и не за благотворительную деятельность или какие-то другие заслуги, а за роль Шерлока Холмса в телевизионном сиквеле о знаменитом сыщике, другими словами за профессиональное мастерство. Это притом, что в Англии Шерлок Холмс такое же национальное достояние, как Биг Бен или Тауэр. За почти  120 лет он множество раз появлялся на мировой театральной сцене и более 200 раз был экранизирован. Те, кто были в Лондоне в музее Шерлока Холмса на Бейкер Стрит, в курсе, что миллионы людей в мире искренне верят в его реальное существование не только в прошлом, но и в настоящем.  По сути гордые британцы признали Василия Ливанова лучшим Холмсом всех времен и народов.

Борис Ливанов  

 
Но вернёмся к отцу. В пору моей юности и молодости он был весьма популярен. Мне посчастливилось видеть его не только в кино или слышать по радио его характерный бас со знаменитыми ливановскими паузами, но и в 60-е годы прошлого века наслаждаться его игрой в МХАТе. А незадолго до своей кончины в 1972 году он блестяще сыграл кардиохирурга в кинофильме "Степень риска" по мотивам нашумевшей тогда повести выдающегося хирурга профессора Амосова "Мысли и сердце". Известно, что Сталин Ливанова ценил. За 10 лет, с 1941 по 1950 годы, он был 5(пять!) раз награжден Сталинской премией. По этой ли причине или из-за врождённого независимого  характера, но страха перед высоким  начальством Ливанов похоже не испытывал. В то время  в кругу творческой интеллигенции были популярны разные истории, касающиеся взаимоотношений этой самой интеллигенции и власть придержащими. Остроумец Борис Николаевич был частым персонажем этих историй, которые сейчас под названием "театральные байки" можно во    множестве отыскать в Интернете. Впрочем, одну из этих давних историй я там не нашел. Так что за оригинальность ручаюсь, а вот за достоверность уж не  обессудьте, хотя рассказала её завлит одного из тогдашних театров. По мне она хорошо отражает и характер Ливанова и послевоенную сталинскую атмосферу.

Вот она, эта история или, если угодно, байка.

Борис Николаевич был непременным участником послевоенных сталинских приёмов и входил в группу так называемой творческой интеллигенции, составленной из именитых деятелей театра и кино, ученых, писателей, художников, На банкете они размещались  на некотором отдалении от центрального стола, где восседал Сталин с своими ближайшими правителями. Ближе располагались правительственные чиновники, дипломаты, знаменитые военачальники...

Первый тост в честь вождя всего прогрессивного человечества традиционно произносил один из высших руководителей страны. И в этот раз очередной тамада предложил поднять бокал за великого, гениального... и прочее, и прочее. Все поднялись. Обычно это занимало 10-15 минут, но тут случилось непредвиденное. На пике тоста Сталина позвали к телефону, который был установлен в комнате, примыкающей к банкетному залу. Вождь вышел, но по неизвестной причине не затворил за собой дверь. Оратор прервал спич, и в наступившей тишине было лишь слышно, как переминаются с ноги на ногу приглашенные, да короткие реплики Сталина в соседней комнате. Длилось это довольно долго. Наконец, Сталин  появился  в дверях и неспеша направился к своему месту за столом. Тостующий приободрился и только открыл рот, чтобы продолжить речь, как вдруг тишину взорвал возмущённый бас Ливанова:

            -А Я ПИТЬ НЕ БУДУ!...      

Воцарилось гробовое молчание. Люди не знали куда деть глаза. Липкий пот потёк по позвоночнику и выступил испариной на лбу. Сталин слегка замедлил шаг... А  Борис Николаевич выдержав "ливановскую" паузу с надрывом закончил:

            -ПОТОМУ ЧТО МНЕ НЕ НОЛИТО! (Да-да!.. так и сказал "нОлито", с ударением на первый слог).

Сталин чуть-чуть ухмыльнулся, но все это уловили, и вздох облегчения прошуршал по залу. Оратор бодро продолжил свою речь. Банкет покатился в заданном направлении.

            С Василием Ливановым мы познакомились в Москве лет 40 назад на вечеринке у приятеля, который, несмотря на то, что был уже тогда известным физиком, доктором наук, и занимал важную должность, тем не менее "водил дружбу с богемой", как я подтрунивал над ним. Да и женился он на молоденькой героине культового тогда мюзикла "Свадьба в Малиновке", которая лет на 20 была моложе его. С Васей ( не сочтите за амикошонство) мы без лишних церемоний перешли на  "ты" и даже договорились встретиться на другой день и продолжить общение. Тогда он был на перепутье, решил завязать с актёрством и сосредоточиться на режиссуре. И это несмотря на то, что после фильма "Коллеги", поставленному  по популярной тогда в молодежной среде одноименной повести Василия Аксёнова, его популярность превысила модных тогда Ланового и Анофриева, игравших с ним в этом фильме.

 
Вася пришел со своей первой женой Алиной, дочкой известного биохимика академика Энгельгардта. В чёрной "тройке" и при "бабочке" он был строен и элегантен. Закинув нога на ногу и вкусно затягиваясь сигаретой "Житан" ( на днях вернулся из Парижа), Вася, слегка грассируя, говорил своим запоминающимся хрипловато-гортанным  с небольшой гнусавинкой голосом, обращаясь к приятелю:

-Валечка, я слыхал ты собираешься  в Париж? Так вот, зайди в кафе на   улице Риволи и выпей чашечку кофе за моё здоровье. Только там варят самый лучший кофе в Париже.

Как было принято на всех интеллигентских посиделках того времени (или, как сейчас говорят, тусовках) гости много говорили, до хрипоты спорили и пили в основном водку. Через какое-то время оказавшись в ванной, я стал свидетелем следующей сцены. Всклокоченный и сильно подшофе Вася, держа одной рукой моего приятеля за грудки, а другой тыча в сторону жены, не сводящей с него испуганных глаз, витийствовал хорошо поставленным театральным голосом:

             -Валя, если эта немка ляжет (почему-то ляжет!?-прим Г.А.) между нами, я переступлю через неё. Я не предам тебя. Потомок польских  князей Ливановых , не продаст русского друга.

В суете последующих дел мы забыли о встрече и больше по жизни никогда не сталкивались. Через много лет я впервые приехал в Париж. Риволи оказалась достаточно протяженной улицей с множеством кафе. Какое кафе имел в виду Василий Борисович, я не знаю до сих пор.


                       

                                   Борис Ливанов                             Василий Ливанов                                  


100 летию моего первого директора
-
Виктора Антоновича Гарныка посвящается

П

осле октябрьского переворота юбилеи на одной шестой земного шара были не в моде. Чаще отмечали дни кончины тех или иных деятелей, великих и не очень. Юбилеи живущих начали широко отмечать в конце "хрущёвского" правления. Это увлечение вначале захватило лидеров советского государства, затем производственные и творческие коллективы и, наконец, приобрело в период "застоя" массовый характер. При этом уже было неважно сколько лет прошло от момента начала празднуемого события и оканчивается ли эта цифра нулём или пятеркой. С помпой отмечали всё: юбилей любимого чада, которому исполнилось пять лет, трехлетие родного предприятия, годовщины окончания школы или ВУЗа и прочее. По необходимости список может быть продолжен как угодно долго: поводов было предостаточно.  Любая цифра шла в дело- были бы только деньги и желание поесть и выпить, чаще всего за чужой счёт. Ложное понятие престижа, заставляло виновников торжества залезать в долги, чтобы с купеческим размахом  отметить, так называемый, юбилей в кругу малознакомых, а часто скрытно-недоброжелательных людей. Да и в постперестроечный период, судя по СМИ, юбилейный  ажиотаж лишь только набрал обороты. С помпой справляют круглые и не круглые даты "новых русских", "братков", шоуменов, олигархов, открытых и закрытых акционерных компаний и т.д и т.п. Отличие от прошлого-это размах празднования и часто следующие вскоре за юбилеем поминки. Несколько лет назад отмечали 26-летие модного пародиста, в этом году похоже подкатывает 30-летие.

В этой вакханалии юбилеев случались курьёзные, хотя и поучительные истории, которыми я хочу поделиться с читателями.

-Не буду подписывать!- директор завода побагровел и швырнул мне дарственный адрес,- Сорок лет не юбилей. Он ещё мальчишка...Сопляк.

-Ну не совсем мальчишка,.. тем более сопляк,- занервничал я. – Всё-таки доктор наук, лауреат Ленинской премии, зам директора по науке головного института, помогает заводу ....Вы что его не уважаете? – решил я "поддеть" директора.

Мой тогдашний директор был человек брутальный, сталинской выучки. При почти двухметровом росте и весом около восьми пудов  он обладал уникальным голосом, который вмещал весь звуковой диапазон – от рокочущего, почти инфра, "до", до (простите за тавталогию) пронзительного, почти ультра,  "си". В этом он мог конкурировать с известной в 60-х годах прошлого века перуанской певицей Имой Сумак, перекрывавшей не то три с половиной, не то четыре октавы, или, на худой конец, с современным певцом Витасом. Было также отмечено, что рокочущий бас был признаком умиротворения, появление высоких нот настораживал, ну а переход к "ля" или "си" повышенной громкости ничего хорошего не сулил.         

- Почему не уважаю?!!!-выдал директор самое громкое "си". –Так  и передай ему, что очень уважаю, потому и не подписываю. Если доживу до его 60-и летия, то непременнно пришлю ЮБИЛЕЙНОЕ поздравление. А пока передай от меня устное поздравление.

            -С чем поздравить?- притворился я непонятливым.

            -Ну как с чем? С днем рождения!...Ммм...С круглой датой!

            -А!, значит он не юбиляр, а, скажем, КРУГЛОДАТНИК! Так что ли?

-Ну, пусть будет так,- подозрительно взглянув на меня, нехотя      согласился директор.

Так мой словарь пополнился новым эвфемизмом.

Но на этом юбилейная тема не закончилась. Через несколько лет исполнилось 70 лет ещё более уважаемому доктору, профессору, лауреату многих премий и также тесно связанному с заводом.  Был подготовлен роскошный адрес – настоящее произведение искусства. В изумительной красоты обложку из тисненной кожи ручной работы был вложен лист пергамента, стилизованный под 17-й век, на котором художником-каллиграфом старинным готическим шрифтом, но славянскими буквами был нарисован (именно нарисован) текст. Всё это стоило по тем временам немалых денег, достать которые на эту благую цель, не нарушив служебные инструкции, практически было невозможно.

И вот это великолепие я принес на подпись своему директору, или Хозяину, как его уважительно звали за глаза люди солидные, а молодёжь уважительно-снисходительно именовала Дедом.

            Дед молча оглядел адрес, хмыкнул удовлетворённо и начал изучать написанное. Буквально мгновенно рука его потянулась к стакану с горсткой толстых остро отточенных граненых карандашей и выбрала любимый синий. Следует отметить, что многие привычки мой директор перенял у Сталина в период своего довольно длительного пребывания в должности заместителя наркома, а затем замминистра путей сообщения, о чём он мне поведал во-время наших доверительных общений.

            Нахмурившись, он зачеркнул в тексте какое-то слово, сверху написал другое и, не подписав адрес, молча вернул его мне. Медленно накаляясь и подсчитывая убытки, раскрываю обложку. Синим карандашом в прекрасном готическом тексте сделано только одно исправление. Зачёркнуто слово "поздравляем" и сверху с нажимом написано "приветствуем".

-Да какая разница!-с досадой воскликнул я,- Поздравляем или приветствуем. Где я деньги достану, чтобы заплатить художнику. Ведь придётся из-за одного слова всё переписывать заново!

-Ничего, найдёшь, - ответил директор и добавил задумчиво,-А разницу обяснил нам ОН, - и слегка приподнял вверх руку.-Когда ЕМУ исполнилось 70, и мы от МПС (Министерство путей сообщения-прим. автора) подарили ему адрес, он тоже сделал это исправление и сказал: " ПОЗДРАВЛЯЮТ С ПЯТИДЕСЯТИЛЕТИЕМ..., С ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЕМ  ЕЩЁ МОЖНО, А С СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЕМ И ПОСЛЕ... СЛЕДУЕТ ПРИВЕТСТВОВАТЬ." Так то!

Хотел здесь поставить точку, но жизнь, как говорится, вносит свои коррективы.
На днях с помпой отметили 30-летний юбилей (по российской терминологии) "серебряного голоса России". Круглодатник (по моему определению) закатил банкет на полтысячи персон,..говорят за свой счёт.

В Израиле. к моему глубокому удовлетворению, к круглым датам и юбилеям относятся с пониманием, но без излишнего пиетета, скорее снисходительно и с юмором. 
Всё! Иду готовить речь к 3-х летней годовщине моего любимого внука.



Шахиншах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви на Таллиннском электро- техническом заводе во время его визита вместе с шахиней Сореёй в СССР в конце 60-х годов прошлого века. Завод представляет директор Виктор Гарнык (стоит справа). В левом углу в очках Шахиншах.



Шахиншах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви





Моей жене Ларисе посвящается




С

лучай играет огромную роль в жизни индивидуума, грубо вмешиваясь в ход планируемого им земного бытия. А совокупность случайных событий способна  вообще повлиять на  нашу судьбу.

После завершения первого курса в средине августа 1960 года я получил двухнедельный отпуск. Я не оговорился, у меня был именно отпуск, а не летние каникулы. Люди моего поколения, так называемые шестидесятники, помнят, я полагаю, хрущёвскую реформу "сближения школы с жизнью". В результате этой реформы, проведенной в рекордные сроки весной 1959 года, я лишился всех льгот, положенных "золотым медалистам" при поступлении в ВУЗы. Пришлось выдержать жесточайший конкурс, так как бывшим школьникам  отводилась только пятая часть вакантных мест; остальные четыре пятых отводились имеющим  трудовой стаж не менее двух лет и демобилизованным солдатам. Следующим шагом реформы стало в течение первого года совмещение учёбы в институте  с работой на предприятиях в качестве кадровых рабочих . При этом декларировалось, что рабочие специальности будут соответствовать избранной профессии и улучшат качество подготовки специалистов. В действительности, всего этого не было, и рабочие места студентов были достаточно далеки от избранных профессий.  Вовлечение же первокурсников в производственный процесс объясняется скорее всего, не реформистским волюнтаризмом Хрущёва, а жесточайшим кадровым дефицитом в промышленности, который решили восполнить студентами.

Между тем урон качеству обучения был огромный. Совмещение тяжкой работы с учёбой оказалось для многих студентов неподъёмным делом, оттого что необходимо было совмещать шестидневную учёбу по полной программе дневного ВУЗа с тяжёлой рабочей шестидневкой в основном на режимных предприятиях.

Вставать приходилось на рассвете, чтобы не опоздать на работу. Бывали проколы. Долго хранил цеховой плакат-растяжку: "Позор токарю-студенту Ашкинази, опоздавшему на работу на 15 минут". Три таких опоздания грозили увольнением с работы, и, следовательно, автоматическим отчислением из института. Работали на заводе в две смены, и институт тоже перешёл на двухсменку. В сумме на зимние и весенние экзамены полагался на заводе только двухнедельный отпуск.

В конце концов, из более чем трёхсот пятидесяти абитуриентов, ставших вместе со мной студентами, диплом получили только сто двадцать. Около двухсот студентов были отчислены с первого курса по результатам учёбы или по собственному желанию. Наибольший отсев был среди семнадцатилетних бывших школьников. Большинство прекрасно учились в школе и блестяще сдали экзамены в  институт, но, увы,  учебный эксперимент оказался для многих непосильным.

В результате этого эксперимента государство потеряло множество перспективных специалистов, одновременно разрушив жизненые планы тысяч молодых людей. Из почти что пятидесяти медалистов в нашем потоке до диплома дошёл я один. Сей факт отношу в первую очередь к счастливому случаю, поскольку многие из тех, кто остался за бортом, не уступали мне ни в знаниях, ни в способностях. Продержался этот эксперимент несколько лет и благополучно скончался после отправки Хрущёва на пенсию.

            Вернёмся, однако, к началу рассказа. Я выдержал весеннюю экзаменационную сессию, завершил трудовой год и, получив на заводе расчет и причитающийся мне двухнедельный отпуск, появился в городе детства к великой радости моих родителей. После трехдневного сна, перемежающегося с ненасытным жором, я заскучал. Школьные друзья – приятели в разъездах. Развлечений никаких. Делать нечего...

 Случайно в местной четырехстраничной газете "Победа" увидел сообщение, что объявляется конкурс на лучшее произведение в прозе или в стихах. Указывались даже денежные вознаграждения за первые три места, а также поощрительные. И тут меня осенило – займусь литературным творчеством. Напишу-ка  рассказ на конкурс. Нет, лучше несколько, смотришь, и отпуск пролетит. Достал отцовский старенький "Зенит" и после нескольких дней творческого кипения и мучительного тыкания указательным пальцем по клавишам появился рассказ "Стипендия". Привожу его здесь полностью в соответствии с моей архивной копией с незначительными исправлениями.

 

СТИПЕНДИЯ

Рассказ

Несмотря на конец апреля, небо было затянуто серой пеленой туч. Резкий пронизывающий ветер гнул деревья в институтском саду. Погода соответствовала настроению.

Я шагал, не замечая, что пальто расстёгнуто, и забыв надеть шляпу. Мрачные мысли теснились в голове. Некоторое время назад декан объявил мне выговор по факультету за нарушение учебного графика и с нехорошей ухмылкой посулил будущие кары. Проклятый лаборант накляузничал... Подумаешь две пропущенные лабораторные работы...Выговор!..Мда... Скверно, если учесть, что это третий выговор, занесенный в личное дело.

Единственное что утешало и поднимало настроение – это стипендия, которую получил сегодня. Четыре сторублёвки, вложенные в студенческий билет, обещали относительно сытую жизнь в течение месяца. Кстати, не мешает подкрепиться - в последние дни я перешел на одноразовое питание.

Небольшая столовая располагалась по соседству с платформой пригородной электрички. Кормились в ней в основном трудовой люд, едущий с работы домой, да  студенты из близлежащих общежитий. Сегодня в столовой было многолюдно, и официантки бесперебойно разносили тяжёлые кружки с бочковым пивом.

С трудом нашел столик  в углу зала, за которым уже сидели двое, по виду работяги.  Вероятно, они были приятелями, несмотря на разницу в возрасте. Старшему на взгляд было лет под шестьдесят, младшему слегка за двадцать. Они не спеша пили пиво и тихо переговаривались. Старик ругал какого-то бригадира Ваську, называл его "шаромыжником" и заодно клял почем зря  все начальство за низкие расценки. Молодой сочувственно кивал, но было видно, что слышит он это не первый раз. Потом они перешли к своим планам на сегодняшний день. Старик собирался на ближайшей электричке поехать домой, а оттуда с двумя своими "хлопцами" махнуть на рыбалку, провести там остаток субботы и весь завтрашний день. Парню же просто хотелось добраться домой, отмыться, а потом....Потом поехать в город, сходить в кино или на танцы.

      Я расплатился и вышел на улицу. Ветер разогнал облака, и яркие лучи весеннего солнца залили проспект. Всё сразу изменилось. Лица прохожих повеселели. Трамваи ещё пронзительнее заскрежетали на поворотах. Хорошо!.. Я начал забывать о своих волнениях и решил побродить по проспекту.

Улицы начали наполняться людьми, и было хорошо идти в этой, по-весеннему оживленной толпе. А вот и мороженое. Жаль нет мелочи! Придется менять сотню. Сунул руку в внутренний карман пиджака. Пусто!..И тут отчётливо вспомнил, как в столовой вынул студенческий билет, положил его на стол, хотел вытащить сотню и передумал. Достал из кармана  брюк последнюю пятерку, подал её официантке и вышел. И никто меня не остановил.

Взглянул на часы. Пока гулял по проспекту, прошло минут сорок. Столовая уже закрыта. В субботу она работает до пяти. Электричка уже ушла. Я поплёлся домой. Всё пропало!.. Что же будет?! А будет строгий выговор по институту за утерю студенческого билета. Раз! Денег нет!.. Это два! Придётся занять у друзей. А когда верну? Три!

Эти двое сидят себе в электричке и посмеиваются над студентом – лопухом. Четыре сотни никогда не помешают. А студенческий билет, наверное, выкинули в окошко.

Я открыл входную дверь общежития. "Кажись он?"- услышал знакомый голос. Навстречу поднялись недавние соседи по столовой. Старик протягивал билет и пространно обяснял, как по билету нашли мой корпус в студгородке и хотели оставить деньги и билет в комнате, но там никого не было. И они решили подождать.

      Я смущено слушал его, а в голове крутилось: они же из-за меня опоздали на электричку. Следующая  лишь в восемь часов. Стало быть, старик не поедет на рыбалку, а парень вряд ли уже успеет на танцы. А я, сукин сын, такое подумал..."Ну, бывай!"-протянул мне руку старик-"В следующий раз не теряй, а то не принесём! Верно?"- обратился он к молодому. Парень улыбнулся и протянул  руку. Проводил их к выходу и долго глядел вслед. А они шли, старый и молодой, продолжая прерванный моим приходом неспешный разговор.

 

Вот такой рассказ  я отстукал на отцовской машинке в  двух экземплярах, поставил гриф "на конкурс" и понес оригинал в редакцию. Городская газета "Победа" выходила три раза в неделю и размещалась в двух небольших комнатках. Весь штат газеты состоял из редактора и секретаря. Редактор всегда был в бегах, поскольку обеспечивал под разными псевдонимами наполняемость газетных полос местной информацией. На секретаря же ложилась вся рутиннная работа, включая вёрстку газеты и перепечатку передовиц и директивных статей из центральной и республиканской партийной прессы.

            Секретарь взял рассказ, дописал от руки мой адрес и профессию "студент" и, не читая, сунул в тоненькую папку с надписью на обложке "Конкурс". Он также сообщил, что роль конкурсной комиссии исполняет местное литобъединение, насчитывающее трех участников,  и оно рассматривает конкурсные работы и принимает решение о премировании и публикации. Обсуждение проводится, как правило, в присутствии автора, на еженедельных заседаниях. Сегодня как раз состоится очередное, и, если я не возражаю, на нем могут обсудить мой опус, учитывая скорый  отъезд автора.

В назначенное время я был уже в редакции. Редактор копошился за своим столом, перекладывая бумажки. Литобъединение присутствовало в составе двух,  незнакомых мне членов, пожилого и средних лет. Они тихо переговаривались в углу комнаты. Ждали председателя, некоего Л.

Робко поздоровавшись,  присел на краешек стула у выхода. Наконец, явился председатель. Им оказался среднего роста красивый малый с гривой светлых волос. Я его узнал, так как мы учились в одной школе, только он её окончил на несколько лет раньше.

Любимец школьных педагогов, Л. регулярно печатал свои стихи в школьной стенгазете, которую для этого сам и издавал. В выпускном классе  напечатал несколько стихотворений в местной газете, и его обуяла гордыня. После завершения учёбы поехал в Москву поступать в какое-то из тамошних словесных учебных заведений, готовящих литераторов, но неудачно. Вернулся, устроился на какую-то работу, организовал "трёхчленное" литобъединение и завалил городскую газету стихами и прозой местного рукоделия, в основном собственного. Непременный гость школьных литературных вечеров стал популярен среди старшекласниц. Случались скандальные истории с несовершенолетними девочками, но ему удавалось выходить сухим из воды. Каждый год он регулярно уезжал поступать в Москву и неизмено возвращался. Жил с родителями. Отец его был отставной военный в больших чинах. В армию Л. почему-то не призывали. Забегая  вперёд, только скажу, что через пару лет после описываемой здесь истории Л. исчез  из города и больше в нём не появлялся. Среди всесоюзной творческой интеллигенции всех уровней и во все времена замечен не был. Эту же фамилию носит ныне популярный артист, играющий киллеров в  телебоевиках, но, похоже, он не родственник неудачливого литератора..

            Пора возвращаться назад в редакцию. Л. поздоровался с коллегами, слегка кивнув мне. Видимо не узнал, что вполне объяснимо- младшие знают о старших почти всё, а старшие младших практически не замечают.

Быстро согласовав повестку заседания, Л. подошел к столу, достал из папочки мой рассказ и протянул мне: "Прочтите!". Слегка волнуясь, но, стараясь не частить, с "выражением"  прочёл свой опус.

Выдержав паузу, Л. подошел, взял рассказ и стал молча  его перечитывать. Затем, не отрываясь от созерцания страниц, он произнес: "Кто хочет выступить?" Два члена молчали, преданно глядя на председателя. Редактор углубился в изучение своих бумаг. "Тогда я скажу,"-  веско произнес Л. и далее, эффектно растягивая слова, громко, почти по слогам, закончил: "ЭТО ПОЛИТИЧЕСКИ И ИДЕОЛОГИЧЕСКИ ВРЕДНЫЙ РАССКАЗ!"

Наступило, что называется, гробовое молчание. Редактор оторвался от своих бумажек,  и уставился на Л.  У меня перехватило дыхание. Несмотря на наступившую "оттепель" недавнее прошлое, как оказалось "сидело" и во мне.

Отчетливо увидел: ночь, вежливые люди выводят из соседней комнаты семью моего друга и увозят, как я узнал потом, в Сибирь. Нам даже не дают попрощаться. Больше я ничего о нем не слышал…. Как пришли за моим дедом. Не знаю, что их остановило: то ли, что ему было за семьдесят, и он давно почти полностью ослеп и оглох; то ли, что его сын, рядовой Красной Армии, талантливый математик, пропал без вести в первые месяцы войны. Не знаю!.. Знаю только, что наказать его хотели за маленькую бакалейную лавочку, которую он имел ещё до революции.

Я вспомнил январь 1953 года, когда  за одну ночь в городе арестовали хирурга Боровского, спасшего мою маму; педиатра Финкельштейна, вытащившего с того света не один десяток юных душ без различия их национальной принадлежности; терапевта Бондаря, прекрасного диагноста; доктора Вайсбейн, блестящего офтальмолога и красивую женщину, кузину знаменитого советского шансонье Леонида Утесова и других. Всего  двенадцать врачей-евреев. Остался на свободе лишь один врач, паталогоанатом. Он не был евреем.

Я бы вспомнил ещё многое, но страх мерзким холодком пополз к низу живота, заставляя судорожно сжимать ноги.

"Поясню, что я имею ввиду" – продолжал Л. и с пафосом воскликнул: "Разве вернуть потерявшему пропажу - это не норма поведения нашего советского человека!? Преступность падает, и скоро необходимость в милиции отпадёт, и её заменят  народные дружины. А автор"- и тут он ткнул в меня пальцем, как Ленин на трибуне в сторону меньшевиков,- "вместо пропаганды нормы, извращенно показывает  норму, как исключительное явление. Это противоречит принципам соцреализма."

Страх целиком овладел мной. Сознание туманилось. Хотелось быстрее убежать отсюда. Но я не мог оставить улики – несколько страничек текста в руках Л.

"И ещё,- продолжал витийствовать Л., - автор противопоставляет интеллигенцию в лице студенчества нашему рабочему классу, которому, как следует из рассказа, интеллигенция не доверяет и не считает способным следовать нормам советской морали."

Из моей груди вырвался полузадушенный крик. Вскочив со стула,  вырвал из рук ошалевшего Л. рассказ и вылетел  из редакции. Пробежав пару кварталов, я перешел на быстрый шаг, постоянно оглядываясь, нет ли погони.

Прошло два месяца. Как-то отец встретил редактора. После соответствующих приветствий - они были давно знакомы - редактор, справившись обо мне, спросил сохранился ли рассказ. Отец ответил, что рассказ я увёз в Питер, и в свою очередь полюбопытствовал, зачем он редактору? "Да хотел бы напечатать", - с сожалением произнес он. "Как напечатать!? – изумился отец. - Сын пожаловался нам, что рассказ назвали чуть ли не контрреволюционным."

"Ну, было дело. Это Л. перегнул в запале",- нехотя отреагировал редактор.- "Да он и сам не ожидал такого эффекта. Думал, покритикует для порядка, а потом порекомендует печатать. Да вот незаметно вошел в раж. Жаль, поощрительная премия уплыла от твоего сына."

"А кто получил первые три?"- не выдержал отец. "Как всегда - члены литобъединения. Ну Л., разумеется, первую. Впрочем,  других претендентов на моей памяти я что-то не припомню. Твой сын был единственный. Не пишут. Так что сомневаться не приходится при распределении премий,"- засмеялся редактор.

"Сказать по правде,- он доверительно наклонился к отцу,- Рассказ твоего сына мне понравился даже больше чем призёра. Ладно, передай ему привет, и пусть не держит на нас зла, на меня во всяком случае."

Читатель спросит, а причём здесь судьба, ведь это просто случай!? Правильно! Но за этим случаем следует цепочка других случаев, которые в конечном счёте способны обернуться судьбой. Продолжим повествование!

Едва отдышавшись после панического бегства и поклявшись больше никогда не прикасаться к пишущей машинке, я вновь заскучал. Делать было абсолютно нечего. Моя кузина, десятикласница, приметив мою маяту предложила познакомить с кем-нибудь из её симпатичных однокласниц, не обременённых приятелями. В результате длительных обсуждений и предварительной селекции  остановились на двух кандидатках. При этом я не видел обеих. По описанию сестры они различались по колеру. Одна была светленькая, а другая темненькая. Светленькая квартировала далеко, на противоположной окраине города. Провожать надо было долго, да и шпана там водилась агрессивная. Темненькая жила в двух кварталах, да и местные хулиганы были ко мне дружелюбно расположены. В конечном счёте, остановились на темненькой.  

Так я познакомился со своей будущей женой. А если бы рассказ приняли к печати? Я бы тогда воодушевленно строчил следующий, не задумываясь о знакомстве с прекрасным полом . А если бы темненькая жила далеко, а светленькая близко?... Судьба-с!..

Завершаю этот рассказ чеховской фразой:  "А теперь, когда я пишу эти строки, жена стоит сзади и целует меня в темечко."  

МОЙ СТАРШИЙ ВНУК



                                           И в детстве бывает  радость и грусть...              "Есть такая профессия-Родину защищать"...

    

"Броня крепка и танки наши быстры..."




"Тяжело в учении- легко в бою"

МОЙ МЛАДШИЙ ВНУК



Угадай, где наследник 
 
                                     
                           И праведник...                                                                                        И грешник...


  
Г-0-0-0-Л!
 

В ЗАЩИТУ ГРАФОМАНА


В

 словосочетании "графоман" изначально не заложен какой-то обидный смысл. Без добавки хорошо или плохо, это "любящий писать человек" или просто "пишущий человек". Писатели, ученые, журналисты – это люди пишущие, однако не всегда любящие это занятие,- просто профессия обязывает . На заре человечества отдельные его представители излагали свои мысли, так сказать, орально. Соплеменники их слушали; косноязычных ораторов съедали, несмотря на нетленные мысли, златоуста не трогали, даже скудоумного. Затем кто-то догадался высекать эти мысли на скалах. Так появилась первая "стенгазета" и первые графоманы. Как и в случае с ораторами, с бездарными графоманами, пишущими скучно, длинно и коряво, сурово расправлялись, хороших почитали и даже освобождали от прямых забот о хлебе насущном, делясь с ними добычей. Так появились профессиональные графоманы - прародители журналистов, скромно именующихся представителями второй древнейшей профессии. Как и в любой профессии журналисты обладают разной степенью мастерства, что определяется природными данными, эрудицией, трудолюбием , профессиональным и жизненым опытом. Но в любом случае он должен быть профессиональным графоманом, т.е. способным без искажений, доходчиво и интересно донести читателям мысли собеседника, описать свои наблюдения, беспристрастно передать события. При этом неважно самоучка он или получивший соответствующее образование. Главное чтобы владел хорошо "словом", а не лез с озвучиванием своих часто весьма банальных мыслей. Я не против авторской журналистики, но она не всем доступна и её надо заслужить.
Другая категория графоманов – ученые. В их среде издавна ценились, как новизна знаний и оригинальность научной мысли, так и умение донести их заинтересованным адресатам в доступном и понятном изложении-устном или письменном. Ораторское искусство и профессиональная графомания являются необходимыми инструментами
  передачи последующим поколениям приобретенных знаний. Вначале ученые были универсалами, сочетая в одном лице и "добычу" знаний и их распространение в устной и письменной форме. По мере расширения, углубления и усложнения научной деятельности происходила спецализация её участников, которых в настоящее время можно разделить на три категории: исследователи, лектора и популяризаторы. При этом уровень владения пером или речью далеко не всегда соответствуют заслуженному высокому научному авторитету учёного- исследователя. Чтобы стать нобелевским лауреатом книг писать не требуется. Это часто делают апологеты. Лев Ландау не любил писать статьи и книги и привлекал к их написанию в качестве полноправных соавторов своих учеников, хорошо владеющих пером, т.е. профессиональных графоманов в соответствии с нашим определением. Нильс Бор был по воспоминаниям неважным лектором. А вот мой учитель, российский нобелевский лауреат Жорес Алфёров, сохранился в моей памяти как блестящий лектор и рассказчик, хотя книг не писал.
В среде учёных-лекторов, основную массу которых составляют университетские преподаватели, авторитет профессиональных графоманов весьма высок, потому что написание хороших учебников, справочников, лекций и методических пособий является основой передачи знаний ученикам. За редким исключением авторы замечательных учебников не были отмечены существенными научными достижениями, что, впрочем, не умаляет их заслуг в образовании.
Особняком стоят популяризаторы науки. В наш век стремительного научного прогресса и столь же стремительного падения интереса общественности к науке, её популяризаторы оттеснены на задворки журналов и толстых газет, уступив место информационному "беспределу" Интернета и далеко не всегда качественным научно-популярным телевизионным передачам. Приходится с грустью констатировать, что этот жанр с его классикой типа "Занимательная физика (математика и т.д.)" Я.Перельмана или "Радио (телевидение,транзисторы)...? Это просто!" Айсберга доживает свой век.
Наконец, писатели, которых можно определить, как графоман и сочинитель одновременно. Писатель не может быть плохим графоманом и хорошим сочинителем и наоборот. Писатель может быть слабым,средним, выдающимся, но в любом случае он должен уметь писать и сочинять. А его уровень определяется новизной и качеством мыслей, наполняющих его произведения. Популярный-это не обязательно выдающийся и даже не средний писатель.
В заключение приведу мнение весьма уважаемого мною писателя Бориса Стругацкого о графоманах и писателях:
"Грань между графоманом и писателем очень зыбка и неопределенна. Важнейшие признаки графомана: ему очень нравится все то, что он делает, и он получает огромное удовольствие от самого процесса писания. Такое случается, конечно, и с настоящими писателями, но у них это редкость, исключительное состояние, а у графомана – постоянный признак. Что же касается оценки текста, то это дело ещё более неоднозначное и неопределенное. Строго говоря, главным судьей качества литературы выступает история: если текст находит своего (достаточно многочисленного) читателя и через 100 лет, значит это литература. Если нет – ничего не значит. Просто это "не гениально", но, вполне может быть, хорошо или даже отлично – для своего времени (но не для будущего). Так что практически "ты сам свой высший суд" – ты (автор), твои друзья и любой читатель, суждения которого о литературе ты уважаешь. Очень расплывчатые критерии, согласен, но других-то нет!"

Я согласен с Стругацким и поэтому предлагаю отказаться от термина "графоман", как синонима непрофессионального труженика пера, а просто говорить- ПЛОХОЙ поэт, прозаик, драматург, литературный критик ...и так далее по списку, имеющих отношение к "творческому перу" профессий.

 

Profile

erik_as
Герман Ашкинази
Website

Latest Month

Июнь 2012
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom
Разработано LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner